Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 27

Позволь мне днём боготворить, а с наступлением ночи — разрушать…

Прежде чем я нахожу хоть сколько-нибудь достойный способ сказать ему, насколько заманчиво это звучит, на лбу Эйнара появляются складки, от которых он выглядит моложе и уязвимее.

— Мне было невыносимо смотреть, что это с ней делало.

Он делает несколько глотков, затем возвращает почти пустой стакан воды на тумбочку.

— До встречи с ней я не понимал, что можно оплакивать не только потерянную жизнь, но и ту, которая должна была появиться, но так и не появилась. Такое горе почти невидимо для окружающих. Наверное, от этого чувствуешь себя чудовищно одиноко.

И вот так просто я чувствую себя ближе к Эйнару, чем к кому-либо за последние несколько лет. Сердце набухает в груди, словно губка, впитывающая новую нежность.

— Что с ней случилось?

— А, её муж узнал о нас. Бог знает как, после стольких лет. Пришёл ко мне, хотел надрать за это задницу. Бедолага передумал, когда я открыл дверь и он меня увидел…

— Понимаю почему, — фыркаю я от смеха.

— Да уж, — Эйнар пожимает плечами, намеренно расправляя их во всю ширь, мышцы бугрятся. — Я сказал ему, чтобы начинал, что не стану давать сдачи сильнее, чем он сможет вынести. Он всё равно отказался, и мне стало неловко. Я растерялся… и предложил надеть на себя наручники, если так ему будет спокойнее. Боюсь, известие о том, что у меня есть наручники, едва не довело его до инфаркта.

Я хохочу во весь голос, запрокинув голову.

— И что он сказал? — спрашиваю, отдышавшись.

— Понятия не имею. Это было довольно давно, я ещё не освоился с акцентом, а он говорил очень быстро…

Щёки Эйнара раскраснелись, и вид у него смущённый, хотя глаза искрятся довольством оттого, что ему удалось так меня рассмешить.

Поддавшись порыву, я приподнимаюсь на локте и склоняюсь над ним, волосы падают вокруг наших лиц.

— Повезло твоей подруге. Очень ей повезло, — с нажимом говорю я.

Затем целую его и не перестаю целовать. В его крепко обвивших меня руках я улавливаю миг, когда душевная близость превращается в страсть. Мышцы напрягаются, пальцы становятся жёстче и решительнее в своём смелом исследовании моего тела, встречая во мне такое же желание.

13

ПУТЬ СКВОЗЬ РУИНЫ

На следующее утро, входя в столовую к завтраку, я чувствую, как со всех сторон в меня впиваются взгляды. Подумываю тут же развернуться и выйти обратно, но до ноздрей раньше доносится аппетитный запах кофе, и живот умоляюще урчит.

Я благодарна маленьким окнам и царящему из-за них полумраку, пока совершаю свой позорный путь к столам с едой, шаги по деревянному полу звучат неприятно громко. Как можно быстрее наливаю чашку кофе и насыпаю немного сухих хлопьев. Затем стремительно направляюсь к столу, откуда мне помахал Кевин.

— Ты в порядке? — спрашивает Моника голосом, настолько полным заботы, что он звучит почти скорбно.

Она осторожно кладёт ладонь мне на плечо, давая понять, что если я разрыдаюсь, она тут же заключит меня в объятия. Требуется огромное самообладание, чтобы не рассмеяться.

— Со мной всё хорошо, честно, — заверяю её. — Я приятно провела вечер. Не беспокойся обо мне.

Не могу сдержать густого румянца. Мало того что все знают, чем я занималась прошлой ночью и почему, так ещё и то, что мне понравилось, почему-то делает всё гораздо хуже. К счастью, все парни, кроме Дэйва, смущённо смотрят в свои тарелки.

— Боже мой, ты ведь и правда приятно провела вечер, да? — Дэйв со смехом хлопает ладонью по столу.

Его улыбка чеширского кота широка как никогда, а глаза так неотступно изучают моё лицо, что я краснею ещё сильнее.

— Да. А теперь давайте, пожалуйста, сменим тему? — ровно говорю я, гоняя ложкой кукурузные хлопья по миске.

— Но он тебя заставил! — возмущается Моника, а Дэйв, посмеиваясь, говорит:

— Ну и хорошо. Я почти готов простить ему, что он мудила, если он способен доставить тебе удовольствие. Ты сегодня прямо сияешь, ей-богу.

Я стону, закрывая лицо ладонями, а Моника продолжает возмущаться:

— Он ужасен. Он такой жестокий! И, кажется, ему всё это нравится!

— Не знаю, — пожимаю я плечами, подавляя желание заметить, что мне в какой-то мере тоже. — Он ещё может тебя удивить. Меня точно удивил…

Но уже произнося это, я чувствую, как неубедительно звучат мои слова. Неожиданную близость прошлой ночи, поразительное ощущение безопасности и взаимопонимания невозможно передать одними словами при резком дневном свете. В конце концов, логикой едва ли объяснишь то, что ей противоречит.

— О нет, нет, нет, — энергично качает головой Дэйв. — Ренни, нет. Я не против, чтобы ты развлекалась с этим напыщенным ублюдком. Используй его как следует, и я тебя только похвалю. Но влюбляться в него нельзя, милая.

Я издаю недовольный горловой звук.

— Просто представь, он делает то же предложение, но сам не такой… — Моника замолкает, подыскивая слово.

— Горячий папочка? — предлагает Кевин, и Дэйв шутливо толкает его локтем, а я едва не давлюсь кофе.

— Что ты тогда сделаешь?

— Закрою глаза и подумаю об Англии, — невозмутимо отвечаю под общий смех. — А теперь в последний раз прошу… давайте, пожалуйста, поговорим о чём-нибудь другом?

— Не хочешь прогуляться, Рен? — Эйнар находит меня в зале после завтрака, и от звука его голоса сердце трепещет.

Он ненадолго касается моего плеча, но этого хватает, чтобы воскресить чувство близости, которое мы разделили прошлой ночью.

— Прогуляться? — вопросительно поднимаю брови.

— Ты мне кое-что обещала, помнишь?

Выражение лица у него вполне приветливое, но голос недвусмысленно призывает перейти к делу. Я чувствую себя почти отвергнутой.

Он ведёт меня в пустой зал противоположного здания, под своим жильём. За одним из столов нас уже ждут четверо мужчин.

Рассел улыбается мне, обнажая крупные кривые зубы, отчасти скрытые медной бородой.

— Привет, милая, — здоровается он. — Надеюсь, этот везучий ублюдок дал тебе хоть немного поспать прошлой ночью.

Все посмеиваются, и примерно в десятый раз за утро мои щёки заливает жаром. Я чувствую, как Эйнар гладит меня по пояснице в безмолвном извинении.

— Почему ты думаешь, что нужно беспокоиться о моём сне, а не о его? — слабо парирую я, но все одобрительно хохочут.

— Это Жан-Люк, — представляет мне Эйнар самого старшего.

— Вы управляете, или управляли, этой базой, верно? — спрашиваю, пожимая ему руку и узнавая имя.

— Всё верно, — подтверждает он с лёгким французским акцентом.

Ему за пятьдесят, он невысокий и жилистый, с коротко стриженными седеющими волосами.

— А это Финли.

Я пожимаю руку высокому шотландцу примерно одного возраста с Эйнаром, с густыми тёмными волосами и большими выразительными зелёными глазами.

— Альберт, — мужчина с необычным округлым акцентом берёт мою руку с самым неприветливым выражением лица из всех присутствующих. — Ну, а теперь, когда мы все подружились, ты отведёшь нас к лукам, — жёстко говорит он тоном, из которого ясно, что знакомства он считает лишь ненужными любезностями.

Он ненамного выше меня, его макушка едва возвышается над плечами Эйнара. Он худощавый и жилистый, но во всех его движениях есть быстрота и тихая агрессия, заставляющие меня инстинктивно его опасаться.

— Конечно, — киваю я, не выдавая замешательства. — Как мы туда доберёмся?

— Поедем на джипе Жан-Люка, — говорит Эйнар. — Расс и Финли останутся здесь, остальные поедут. Ты отправишься с нами, чтобы помочь найти место. Ты сказала, что оставила их на пляже. Знаешь его название или названия каких-нибудь городов поблизости?

Я оглядываю зал, словно в поисках подсказок, замечая пустые столы и давно забытую салфетку под стулом в углу.