Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 26

Воздух тёплый, густо пахнет горящими свечами и смутно тревожащим мускусом близости. В ушах гудит от прилива крови.

— Это решать вам, сэр. Я ваша, делайте со мной что пожелаете, — прямо говорю я и вижу, как в его глазах вспыхивает удивление, мышцы лица на мгновение расслабляются, а затем он вновь берёт себя в руки.

— Смелая моя, — восхищённо говорит он, вытирая последнюю слезу. — На этот раз я буду немного нежнее.

Так и происходит, пока он не гладит меня по лицу с властной усмешкой и не вводит палец мне в рот. С выражением, которое, надеюсь, выглядит столь же уверенным, я сосу его, сонно прищурившись. Затем кусаю — сильнее, чем, строго говоря, необходимо.

Эйнар фыркает, но добродушно. В его лице ни намёка на раздражение, лишь обещание мести в том, как напрягается кожа вокруг глаз. С пугающей быстротой он выходит из меня и, обхватив пальцами мои бёдра, переворачивает меня. Изголовье скрипит от рывка перекрутившегося пояса. Эйнар шлёпает меня по заднице примерно с той же милосердностью, с какой я обошлась с его пальцем, затем вколачивается в меня снова, заключая в объятия. Его руки находят и сжимают мою грудь, щиплют соски, пока каждый не вспыхивает острой болью на самой грани терпимого. Затем он начинает двигаться со всей нежностью кувалды.

Я впиваюсь зубами в подушку, заглушая кошачьи вопли, рвущиеся из горла.

По всему телу растекается нечто похожее на электрический ток. Вся напрягшись, я борюсь с отчаянным желанием умолять Эйнара одновременно остановиться и продолжать. В тот самый миг, когда я выгибаюсь в непроизвольной судороге и издаю беспомощный крик, Эйнар с сильной дрожью увеличивается и каменеет внутри меня, прежде чем быстро выйти, — горячая жидкость попадает мне на спину. Он стонет и падает рядом. Глубоко дыша, на мгновение закрывает глаза с видом полного удовлетворения. Затем развязывает меня, тщательно вытирает мне спину полотенцем и притягивает ближе, наши руки и ноги переплетаются под одеялом.

— Как я и подозревал, — тянет он, когда мы оба наконец переводим дыхание. — Под всей этой изысканной оболочкой ты совершенно дикая, правда?

— О, и вы хотите меня приручить, так? — вызывающе усмехаюсь, кладя голову ему на плечо.

— Хрена с два. Если уж на то пошло, я хочу выпустить тебя на волю.

12

СТЕРЖЕНЬ И СТАЛЬ

Спустя некоторое время наступает момент, который, я знала, рано или поздно должен был настать. Эйнар откидывает чёрное атласное одеяло и проводит пальцем по моему шраму. Я ёрзаю под его прикосновением, смущённая и остро ощущающая неловкость, но в ответ он не убирает руку, а кладёт ладонь мне на живот, прикрывая шрам, как раньше делала я сама.

— Возможно, ты не хочешь об этом говорить, — произносит он, — но… если всё-таки хочешь рассказать… это… ты… — jн с трудом подбирает слова, и я его не виню.

Поскольку мой шрам выглядит в точности как след от кесарева сечения, а ребёнка рядом со мной нет, задать этот вопрос очень непросто.

— Я никогда не рожала, — перебиваю его, надеюсь, без резкости. — Шрам остался после операции примерно полтора года назад.

По причинам, которых я не вполне понимаю, я не останавливаюсь и добавляю:

— Мы с партнёром перепробовали всё, включая ЭКО. Но я так и не забеременела. Ни разу.

Эйнар гладит мою щёку кончиками пальцев, и мягкие складки вокруг его рта говорят об огромном сочувствии, большем, чем я привыкла видеть даже на лицах близких друзей.

— Это одно из самых тяжёлых и несправедливых испытаний в жизни. А ты ещё совсем молодая, — тихо говорит он, но сначала даёт мне возможность добавить что-нибудь, если я захочу.

Несколько мгновений мы молчим.

— Что случилось с твоим партнёром? — спрашивает Эйнар.

Я рассказываю ему о решении Петра покинуть Пизу, говорю, что надеюсь, что он жив и не заражён, хотя понимаю, насколько это маловероятно.

— Правда в том, что я потеряла его давным-давно. Нас связывала лишь жизнь, которую мы хотели разделить. Когда стало ясно, что я никогда не смогу дать ему такую жизнь, между нами не осталось ничего, кроме пустоты, которую не могли заполнить ни путешествия, ни увлечения.

Лицо Эйнара освещено мягким светом свечей.

— Значит, он заставлял тебя чувствовать себя виноватой? Из-за того, что ты не беременела? — прямо спрашивает он.

Его вопрос на мгновение лишает меня дара речи, словно из меня вышибли воздух. Разумный вопрос. Настолько разумный, что я задумываюсь, почему никогда не задавала его себе сама?

— Все заставляли, — отвечаю едва слышным шёпотом. — Не только он. Все, — я почти не замечаю, как голос становится громче. — Все эти родственники, твердившие, что всё случится, когда придёт время. Друзья, советовавшие просто расслабиться и шутливо спрашивавшие, правильно ли мы всё делаем. Другие друзья, говорившие, что мне повезло и чего бы они только не отдали за возможность поспать подольше воскресным утром. Тётушки, с гордостью предлагавшие просто усыновить ребёнка — так же небрежно, как посоветовали бы сменить шампунь, и словно это какое-то поразительное открытие, будто мы и не знали о такой возможности. Родные, говорившие, что всё происходит не просто так, словно это хоть как-то утешает, даже если правда. Все эти люди, которые должны были быть мне близки, — и вдруг ни одного близкого человека среди них, — слова вырываются из меня с неудержимостью оползня.

Я глубоко вдыхаю, чтобы успокоиться.

— Большинство желали мне добра, я это понимаю. И теперь они, скорее всего, все бродяги. Или мертвы. Кажется несправедливым на них злиться. Но не стану отрицать, вирус оказал мне огромную услугу, заставив их всех заткнуться, — выплёвываю, чувствуя на губах вкус яда.

Я тревожно смотрю на него, но омуты его глаз снова полны бездонного понимания, и я благодарно в них погружаюсь.

— Прости, что всё это сказала. Конечно, я не всерьёз. Иногда во мне столько ярости, что я и сама вполне могла бы быть фурией.

Эйнар усмехается, и грудь его тени колышется на пастельно-зелёной стене. Но я отчётливо чувствую, что он смеётся вместе со мной, а не надо мной.

— Для большинства людей превращение в фурию — перемена к лучшему, — говорит он, и я фыркаю с весёлым возмущением. — Но для тебя, дорогая, точно нет.

Он тянется за стаканом воды, и, когда его рука проходит рядом со свечами на прикроватной тумбочке, маленькие огоньки колеблются. Не знаю как, но вдруг я с абсолютной уверенностью понимаю, что он по собственному опыту знает, о чём я говорю. Люди, не пережившие подобного, никогда не проявляли такого сочувствия.

— Так в твоём случае кто? Твоя партнёрша или ты? Или вы оба? — я вопросительно поднимаю брови, но улыбаюсь, надеюсь, так же доброжелательно и ободряюще, как улыбался он, когда я только ему рассказала.

Но его брови удивлённо взлетают, прячась под волнами волос.

— Ни она, ни я, Рен. Это было не со мной. Но с близким мне человеком. Видишь ли, я родом из Исландии, но до Вспышки жил в Эдинбурге, и у меня был… роман с одной замечательной замужней женщиной. Они с мужем прошли четыре цикла ЭКО за четыре года, и я в некотором смысле наблюдал, что это с ней делало.

От воспоминаний черты его лица смягчаются.

— Не мне судить, но она пыталась завести ребёнка с мужем, пока у неё был роман с тобой? — усиленно моргаю я.

— А… ну, — грусть тает, уступая место ухмылке. — Скажем так… того, что я с ней делал, чего она сама от меня хотела, она не пожелала бы от мужа, — тянет Эйнар, и от его слов внутри всё обжигает вновь вспыхнувшим желанием. — Я был бы счастлив днём её боготворить, а с наступлением ночи — разрушать. Но ей было удобнее держать свои вылазки в мир не самых обычных постельных развлечений отдельно от спокойного брака в пригороде. Со мной она могла от всего этого сбежать.

Киваю, с трудом сглатывая, пока его слова отдаются в самых тёмных уголках сознания.