Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 101

— Oh mon Dieu, mademoiselle! Vous êtes enceinte³⁰, — восклицает старик, когда я подхожу к нему.

Он слабо держится за мою руку в галантной, но совершенно бессмысленной попытке помочь мне добраться до двери. Он медленнее меня, но не настолько, чтобы я успела отойти от него на достаточное расстояние, если понадобится. И это оказывается необходимо.

Позади раздаётся кровожадное рычание, и, обернувшись, я вижу трёх фурий, несущихся к нам.

Я убеждаю себя, что вижу на его лице понимание того, что он должен сделать. Отчаянно хочу, чтобы он сделал это сам.

Но он не делает.

Карминовая Чума давно заставила меня отказаться от ошибочного представления, будто любые две жизни одинаково важны. Это всегда было лишь роскошной ложью, бунтом против природы, который мы могли позволить себе благодаря безопасности ушедшей эпохи. Ложью, с которой наш приученный к ней разум, возможно, когда-то соглашался, но которую всегда отвергали дремлющие инстинкты. Жизнь подонка-преступника имеет для общества меньший вес, чем жизнь добропорядочного гражданина. Жизнь незаражённого приносит человечеству больше пользы, чем жизнь заражённого. Жизнь женщины в расцвете лет следует ставить выше жизни умирающего старика. А для матери жизни её сыновей по праву дороже всех остальных человеческих жизней в мире.

Спасая своих сыновей, спасая сыновей Эйнара, я не могу поступить неправильно.

В моих синапсах яростно шипит единственная оглушительная мысль: НЕТ.

Резко развернувшись, я бью старика кулаком в нос, чувствуя, как хрупко хрустят его слабые кости о мои твёрдые. Вскрикнув от неожиданности, он отпускает мою руку, чтобы закрыть ладонями залитое кровью лицо. Я хватаю его за плечи и изо всех сил толкаю на землю, едва не падая сама.

Поддерживая живот руками, я бегу. Убеждая себя, что не слышу мучительных криков и влажного звука разрываемой плоти позади.

Я теряюсь в лабиринте корпусов университетской больницы как раз в тот момент, когда на тяжёлых машинах начинают прибывать вооружённые отряды. Инстинктивно заставляю ноги двигаться ещё быстрее, ища укрытия в узких закоулках извилистых улиц. Я не стану рисковать, оказавшись на карантине с другими, возможно заражёнными выжившими.

Долго проблуждав по незнакомому городу, я добираюсь до дома в стиле модерн возле Женевского озера, где находится квартира Дэйва и Кевина. Нажимая на звонок, понимаю, что штанины комбинезона насквозь промокли. Сначала списываю это на то, что, вероятно, незаметно для себя обмочилась.

Я осознаю, что у меня схватки, вскоре после того, как Кевин открывает дверь. Спотыкаясь, вваливаюсь внутрь и рушусь на ковёр. Раскалённая проволока петлёй стягивает органы в животе, сдавливает их немыслимо тесно, тянет вниз, адский виток затягивается всё туже. А затем внезапно ослабевает, отпуская внутренности.

Я издаю вскрик, несоразмерно тихий для вызвавшей его боли. Его, вероятно, заглушает вой сирен снаружи, напоминающий о той далёкой ночи два года назад. Как и тогда, сирены возвещают о строгом карантине для всех жителей Лозанны до особого распоряжения, сопровождаемом безапелляционным предупреждением на нескольких языках: любого нарушителя застрелят на месте.

— Ох, слава богу, Ренни! — Дэйв и Кевин опускаются на колени, сталкиваясь друг с другом в попытке обнять меня одновременно. — Как тебе вообще удалось выбраться?

— Тебя укусили или поцарапали? — спрашивает Дэйв, разглядывая моё, вероятно, пепельно-серое лицо.

— Нет, я… а-а-а, — стону я, сгибаясь пополам, когда раскалённая проволока вновь сжимает матку.

Под моей ладонью живот становится невероятно твёрдым, а затем снова смягчается.

— Ренни…?

Оба вскакивают с быстротой, которой никак не ожидаешь от их далеко не атлетичных фигур. Отступают на несколько шагов.

— Да чтоб вас, идиоты, — говорю, отдышавшись, — я не заражена. Вы врачи. Я женщина на позднем сроке беременности… Как думаете, что происходит?

На лице Дэйва проступает понимание, и он бледнеет. Глаза расширяются, брови исчезают под каштановыми волнами волос.

— Дерьмо, — только и произносит он.

— Ага, — отвечаю я, уже чувствуя, как меня накрывает волна следующей схватки. — Оно, скорее всего, тоже скоро будет.

Все трое потные и кряхтящие от усилий, мы добираемся до гостевой спальни, где Дэйву и Кевину удаётся уложить меня на кровать. Они подкладывают мне под спину накрахмаленные белые подушки и задёргивают кремовые занавески на арочных окнах, скрывая нас от посторонних глаз. Во всей квартире слегка пахнет очень старыми людьми.

Я лежу на спине, корчась, тело больше мне не принадлежит.

— Исключений из карантина нет? Даже для медиков? — спрашиваю я, пока они оба склоняются надо мной с тревожными лицами.

Они одновременно качают головами, и я стискиваю зубы и закрываю глаза, дожидаясь, когда пройдёт очередная схватка.

— Никак нельзя отвезти меня в другую больницу?

— Нет, милая. Мне так жаль, — тихо отвечает Дэйв, положив ладонь на мой влажный лоб.

Кевин говорит что-то о полотенцах и горячей воде и поспешно уходит.

Я делаю глубокий, решительный вдох. Как я уже установила сегодня, первобытное право матери — пожертвовать любой другой жизнью ради жизней своих детей. Включая собственную.

— Ты знаешь, что должен сделать, — не улыбаясь, я смотрю Дэйву прямо в глаза. — Ты возьмёшь нож и разрежешь меня, — хватаю его за воротник и притягиваю его безобидное круглое лицо ближе к своему. — И спасёшь моих малышей.

По правде говоря, несмотря на всю свою браваду, я не до конца осознаю тяжесть положения, пока не вижу, как Дэйв на долю секунды медлит, обдумывая мои слова.

Сердце пропускает несколько ударов, и я отпускаю его воротник.

— Нет, ничего подобного я делать не буду, — наконец осторожно говорит он, с тревожной складкой между бровями.

— Да, да, будешь, — выдыхаю я и вдруг понимаю, что это неизбежно. — Дэйв, будь благоразумен. Ты знаешь, каковы шансы, что для меня всё закончится хорошо. Я маленькая женщина со слабой, перекроенной маткой, беременная не одним, а двумя детьми от очень крупного мужчины. Ты знаешь, каковы мои шансы пережить это. Меня ты не спасёшь. Но можешь спасти моих детей. Ты должен меня разрезать.

За окном темнеет, и из-за задёрнутых занавесок комната погружается в тени. С того места, где я лежу, лицо Дэйва становится всё труднее различить.

— Пока не буду.

По телу пробегает дрожь. Подобно тому как голос Эйнара в минуты нашей близости становился голосом господина, сейчас меняется и голос Дэйва, превращая его из моего лучшего друга во врача. И в этом качестве он внушает мне животный ужас. Я отшатываюсь от его методичного взгляда, стерильного голоса и холодных, оценивающих прикосновений.

— Пока есть шанс — нет. По твоим УЗИ мы знаем, что ни один из близнецов не находится в тазовом предлежании и что, поскольку их двое, они немного меньше обычного. Схватки у тебя уже через каждые семь минут, признаков разрыва матки нет. Всё это обнадёживает. Думаю, есть большая вероятность, что ты сможешь родить естественным путём, несмотря на противопоказания.

— Дэйв, мне не нужен шанс! И большая вероятность тоже! Мне нужна уверенность!

Но когда он склоняется надо мной, его круглое лицо — это серьёзное лицо незнакомца, равнодушного к моим мольбам.

Проходят часы, и я целиком отдаюсь боли, позволяя ей властвовать над телом и разумом. Я насквозь мокрая от пота, меня лихорадит. Весь процесс родов словно заставляет меня отступать всё глубже внутрь себя, терять связь с внешним миром, пока мои мысли и ощущения измученного тела не становятся единственным осязаемым во вселенной.

Дэйв и Кевин превращаются в призраков, тени, существующие без предметов, которые могли бы их отбрасывать. Я вялая и медлительная, словно погружённая в густой сахарный сироп.