Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 56

Она могла показать что угодно. Я видел тест той машины: сетка до четвёртого кольца, клин чистый, запас по светимости такой, что хоть чертёж в стену, хоть карту сектора, хоть человека в полный рост, в цвете, с фактурой. Пять лет я слушал её голос и знал за этим голосом вычислительную мощь, которой хватило бы удивить кого угодно, включая меня, а меня удивить трудно, я её сам собирал по частям.

Она не стала удивлять.

В полутора шагах от моей койки, на рундуке, проявился контур. Человеческий, сидящий, тёплого серого тона, без подробностей. Не лицо: место, где бывает лицо. Не руки: положение рук, спокойное, на коленях. Так рисуют человека те, кто умеет рисовать и потому знает, где остановиться. Контур сел на рундук не как садится изображение, а как садится уставший человек в конце длинного дня: с тем распределением веса, которое не подделаешь, если не понимаешь, что такое вес.

Свет от неё был слабый. Она села так, что тень легла рядом с моей.

И всё.

Больше ничего не было. Ни слова, ни цифры, ни движения сверх необходимого. Она не повернулась ко мне, не изобразила взгляд, не сделала ни одной из тех вещей, которые делают, когда хотят показать участие. Она просто сидела рядом, на расстоянии, на котором сидят свои, и молчала тем молчанием, которому научилась за пять лет в наших с ней ночах: которое не ждёт продолжения, не готовит следующую фразу, не проверяет, как ты. Которое просто стоит рядом и не уходит.

Я лежал и не спал, и это было можно. Всю неделю не спать было нельзя: не спящего человека немедленно брала в работу арифметика, даты, ярусы, лаги, всё то, что я днём глушил вахтой. А тут арифметика подошла, посмотрела, что место занято, и не вошла.

В какой-то момент я, кажется, понял, откуда она это взяла: пять лет она смотрела, как я сижу рядом с машинами, которым плохо, и теперь из нас двоих машиной, которой плохо, был я.

Сколько это длилось, я не скажу. Не потому, что скрываю: не знаю. Я, человек, который меряет полсекунды на слух, не засёк. Часы в каюте шли, я их не слушал. Это вторая единица времени за месяц, которую я потерял, и первая, о потере которой не жалею.

Я не заметил, как уснул. Заметил бы: не уснул бы, со мной так устроено. Значит, не заметил. Спал я без составного и без рабочего, вообще без всего, тем сном, которого у меня не было с плашки про сорок два, и проснулся за минуту до сигнала, по-штатному, в каюте, где всё лежало на местах.

Утром проектор был выключен и лежал на полке, как лежал всегда, среди вещей, которые лежат и ждут, только теперь я знал, чего именно они ждали. Ни она, ни я не сказали об этой ночи ни слова. Ни утром, ни после. У нас на борту так с темами: их предъявляют один раз, как документ, и дальше документ считается предъявленным. Голос её остался голосом, сводка сводкой, никакого нового режима не завелось. Веха прошла не по быту. По знанию: мы теперь оба знали друг про друга то, что знали, и обоим этого хватало.

Единственное, что изменилось после той ночи, было не в ней и не во мне, а в моём отношении к одной полке. Проектор лежал на ней прежним порядком, но я теперь, проходя, видел его иначе: не как собранную вещь, ждущую применения, а как вещь, применение которой состоялось и оказалось не тем, для чего собирают проекторы. Его собирали показывать. Он пригодился, чтобы сидеть рядом. Это лучший разворот назначения из всех, что я делал со свалочным железом за жизнь, и делал его не я.

А наутро был наряд, и про наряд надо рассказать как следует, потому что он был финальный, и он был лучший.

А4 стоял в наших бумагах с самой швартовки: комплексное восстановление терминала, четыре блока предразбора, каскадный отказ двухмесячной давности с пожаром в распределительном, краны, треть причального фронта, восемь листов заявки с одиннадцатью внутренними противоречиями. Пока шло окно погрузки, мы его не трогали: окно есть окно. Теперь окно закрылось, реагенты стояли в наших танках принайтованные и посчитанные, и на двое суток, до точки расписания отхода, борт по контракту переходил в режим ремонтной команды. Финальный наряд. Дальше только обратный переход и расчёт.

Терминал жил на четыре смены, и две из них были грундские: тяжёлый фронт здесь держали те, кому он по плечу буквально. Мири в предразборе сказала про этот терминал: борт, который никто никогда не слушал целиком. Я его выслушал целиком.

Утром первого дня, перед распределительным, случилась вещь, о которой я не стал бы писать, если бы она не была первой за месяц, над которой я улыбнулся.

Диспетчерскую вышку терминала держал свист. Я видел его силуэт за стеклом ещё с подхода: тонкая фигура, голова чуть набок, и по эфиру терминала он говорил так, как говорят свисты, когда не торопятся: на общем, правильнее нас. Когда торопятся, у них слова слипаются в трель, и трель эту понимают только свои и те, кто с ними долго работал. Корд понимал. Я нет.

В то утро свист не торопился. Он вышел в эфир на наш канал и сказал, вежливо, как сообщают о погоде, что у «Дятла» на второй опоре маршевого поёт крепление. Негромко. На полтона выше, чем положено.

— Нет, — сказала Мири в ухе, и я впервые услышал, как она говорит «нет» не мне.

Свист повторил. Та же фраза, тот же тон, чуть медленнее, как повторяют человеку, который не расслышал.

— Нет. Я её снимала час назад, по всем частотам, и она здоровая. Я на опорах не ошибаюсь: у меня они под рукавом, а у него за стеклом.

Свист помолчал. Потом издал короткую трель, в два тона, которую я не понял, но понял Корд, потому что усмехнулся углом рта, впервые за много дней.

— Он говорит, прибор смотрит в точку. — Корд перевёл, не поворачиваясь. — А он слушает борт.

Это была моя фраза. Не моя: Мири в журнале методик, «слушать окрестность». Я пошёл слушать сам, потому что спор двух инстанций, из которых одна у меня в ухе, а вторая на вышке, можно было разрешить только третьей, и третья была я.

Вторая опора маршевого была в допуске. Крепление не пело. Я стоял, держал ладонь на кожухе и слушал, и слышал то, что слышу всегда: здоровый металл, ровный, скучный. А потом услышал то, что свист слышал с вышки, а Мири не слышала, потому что этого не было в её частотах: выше опоры, на кожухе, к которому долговязый с «Поползня», забыв, прижал свой рукав, пела нашивка. Не нашивка: латунная бирка под ней, которую носят, пришив к рукаву, те, кто ходит в двух нашивках. Бирка лежала на кожухе и под вибрацией маршевого звенела, на полтона выше, чем положено.

Я снял рукав с кожуха. Звон кончился.

— Результат? Мне нужна либо частота, либо формулировка извинения, и я пока не решила, что из этого предпочту.

— Он прав, поёт. Только не крепление: бирка. Латунная, под нашивкой у долговязого, он рукавом к кожуху прислонился, и она на маршевом звенит на полтона выше.

Пауза у Мири была длинная, секунды четыре, из тех, что не для вычислений.

— Он слышит дальше, — сказала она наконец, и сказала это не мне, а в эфир терминала, на канал вышки, вслух, ровно, как объявляют расписание. — Я точнее. Ничья, спор закрыт.

С вышки пришла трель. Короткая, в три тона, с подъёмом в конце, и её не понял ни я, ни, по-моему, Корд, но интонация была такая, что переводить не требовалось. Это у них, кажется, было «принято».

Корд посмотрел на меня. Я посмотрел на Корда. Долговязый с «Поползня» стоял у кожуха, держал рукав в руке и не понимал, за что его только что сделали предметом спора двух инстанций.

— Бирку перешей на ту сторону, — сказал ему Корд. — Рукав к кожуху не клади.

Долговязый кивнул и пошёл перешивать, и я смотрел ему вслед и улыбался, и Мири это слышала, и ничего не сказала, и это тоже было правильно.

Мы вошли в распределительное утром первого дня, и я увидел место, где два месяца назад горело: зачищенное, обесточенное, с той аккуратной бедностью времянок, которую я уже читал с причала как оглавление. Дальше пошла работа, которую я не буду пересказывать по операциям, их было за сотню, а скажу главное: я работал так, как не работал никогда. Не быстрее обычного. Чище. Каждый диагноз вставал с первого захода, каждое решение оказывалось тем, которое подтверждала вскрытая коробка, каждый шов, стык, жгут ложился так, что проверять его было формальностью. Я слышал этот терминал насквозь, через все его десятилетия и все его пожары, как слышат под конец, когда ухо набрало полный ход, и руки шли за ухом без зазора.