Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 51

Карандаш у неё был короткий, сточенный на две трети, с колпачком из обжатой гильзы от контровочной проволоки. Такими карандашами пишут люди, которые не теряют карандашей. Я почему-то смотрел на этот колпачок половину разговора. Когда всё остальное в поле зрения называется «не успеешь», глаз сам находит, за что держаться.

Вот таблица, какой я её запомнил, а запомнил я её всю, до последней графы, потому что такие таблицы не забываются, они устанавливаются внутри, как штатное оборудование.

Графа первая: подряд. Подряд у нас бригадный. Это слово я подписывал дважды, оба раза с гордостью, и оба раза читал, что оно значит. Оно значит: состав смены зафиксирован поимённо, допуск выдан на состав, а не на людей по отдельности. Сход диагноста со смены снимает допуск со всей смены. Не штраф, не выговор: снимает допуск. Борт без допуска не встаёт под реагенты. Реагенты не грузятся. Контракт горит.

Графа вторая: сроки. Погрузка реагентов идёт по жёсткому окну, потому что реагенты не ждут: терминал даёт нам окно в семьдесят шесть часов, и окно это согласовано за месяц с тремя позициями каботажа. Я это знал. Я сам радовался этому окну неделю назад, потому что жёсткое окно значит быстрый оборот, а быстрый оборот значил тогда что-то важное, я уже не помнил что.

Графа третья: неустойка. Если борт срывает окно по вине экипажа, неустойка ложится на подряд. На бригадный подряд. Цифра стояла в таблице, выписанная её рукой, с тремя нулями, и рядом с этой цифрой всё, что я заработал за цикл, всё моё «около пятисот», смотрелось как смотрится монета рядом с ведомостью. Я посмотрел на цифру и посчитал автоматически: одиннадцать моих контрактов. Одиннадцать таких циклов, как этот. Жила, Строп, Циркуль, Флюс, Корд, Сарма, каждый со своей долей этой цифры, если диагност сойдёт.

Графа четвёртая: дорога. Целина отсюда в трёх прыжках. Три прыжка это не три дня: прыжок, выход, коридор, досмотр, стыковка, снова коридор. Плюс оформление на самой Целине, а Целина оформляет так, как оформляет Целина. Сарма выписала цепочку по узлам, с лагами, честно, без оптимизма и без запаса на чудо. Внизу стояла сумма: пять с половиной суток по самому короткому варианту. Если всё стыкуется. Если регулярная линия идёт по расписанию. Если досмотр не выборочный.

Графа пятая, последняя, была короткая. Одна строка. Захоронение: через трое суток.

Уже трое. Пока я читал пачку и сидел над ней не считая времени, одни сутки из четырёх стекли. Я это увидел в её таблице раньше, чем сообразил сам, и это было первое место, где её бумага знала мою жизнь лучше меня.

— Считай. Не верь мне. Считай сам.

Я посчитал сам. Вслух, по её графам, её же цифрами, проверяя каждую по памяти, а память у меня на цифры хорошая, и все цифры были верные. Пять с половиной против трёх. Не влезает. Не влезает даже без подряда, даже без неустойки, даже если бы контракта не существовало вовсе: физика дороги не проходила по времени. Контракт делал невозможное невозможным дважды, но и в первый раз хватало.

— Теперь то, что я даю.

И выложила второй лист.

Внеочередной канал связи: борт под погрузкой имеет приоритет на дальнюю линию, она отписывает мне часы канала без ограничений. Доверенность: всё оформление на Целине можно провести дистанционно, по доверенности, через контору узла; она уже запросила бланки, бланки придут к утру. Перенос вахт: моё расписание на трое суток она перекраивает как угодно, хоть все три вахты в одну, хоть ни одной. Аванс: если тариф ячейки надо закрыть сейчас, контора выдаст аванс под расчёт, без процентов, её подписью.

Она перечисляла это ровно, по пунктам, как сдают инструмент по описи. Каждый пункт был настоящий. Каждый пункт работал. Я слушал и понимал, что она сидела над этим списком дольше, чем над таблицей: таблица считается быстро, а этот список надо было собрать, выбить, согласовать, и всё это она сделала за вечер, до моего стука в дверь.

— Это всё. Больше в правилах нет.

Я сидел и смотрел на два листа. На одном было всё, что нельзя. На другом всё, что можно. Листы лежали рядом и не пересекались. Единственное, что мне было нужно, не значилось ни в одном.

Наверное, надо было что-то говорить. Просить. Я знал людей, которые в такой точке просят, и не осуждаю ни одного. Но я смотрел на таблицу, и таблица была составлена без ошибок, а с безошибочной таблицей не спорят голосом. С ней спорят только пересчётом.

Сарма поняла моё молчание правильно. Она вообще всё в тот вечер понимала правильно, с опережением, как диспетчер, который видит состав раньше, чем его объявят.

— Я такую таблицу считала для себя. Дважды. Оба раза сходилось не в мою пользу.

Пауза у неё была короткая, рабочая, для точности.

— Если найдёшь ошибку, я подпишу тебе сход.

Вот это она мне дала сверх правил. Единственное, что было в её власти сверх правил: право искать. Я до сих пор считаю, что это самое большое, что один мастер может дать другому в такой таблице. Не утешение. Не отказ. Допуск к пересчёту.

Я взял оба листа, встал и сказал, что вернусь утром. Она кивнула. У двери я обернулся, потому что надо было что-то сказать про те её два раза, и не нашёл ничего, что имело бы право звучать. Она уже развернула лампу к себе и писала. Больше про её два раза я не знаю ничего, ни тогда не узнал, ни потом, и правильно: есть таблицы, которые люди носят закрытыми, и вскрывать их не по нашему допуску.

В рубку диагностики я пришёл с листами Сармы и сел на своё место, за свой пульт, как садился все время. Разница была одна: обычно, я садился сюда искать чужие дефекты. Теперь дефект был мой, и назывался он «не успеешь», и я собирался разобрать его до винта.

— Мири. Работаем.

— Работаем, — сказала Мири. Без вопросов. Экран уже был развёрнут: карта, маршруты, лаги. Она держала эту задачу с самого вечера, не выключая. Я это отметил и ничего не сказал.

Мы искали ошибку до утра. Я расскажу, как искали, потому что это важно. Не ради рассказа. Ради честности. Если я хоть один вариант пропустил, всё, что было дальше, стоит на гнилой опоре. Поэтому вот перебор, весь, по порядку, как он шёл.

Регулярная линия. Ближайший рейс в сторону Целины уходил с узла через двое суток. Двое суток ожидания плюс три прыжка линией с её расписанием: семь с лишним. Не лезет с любого конца. Я прогнал вариант с пересадкой на скорую ветку через сортировочный: выигрыш восемь часов, итог семь без малого. Мимо.

Попутные борта. За ночь от узла отходили четыре борта в нужный сектор дальности. Мири подняла деклараций всех четырёх. Два шли не туда: сектор тот, ветка другая, от их конечных до Целины ещё прыжок, которого нет в расписании вообще. Третий шёл почти туда и не брал пассажиров по классу груза: реагенты, как у нас, режимный борт. Четвёртый брал, шёл медленнее линии. Мимо, четыре раза мимо.

Чартер. Деньги у меня были. Первый раз в жизни у меня были деньги на слово «чартер», и я произнёс это слово вслух, как произносят допуск. Мири подняла прейскурант узла. Малый борт с прыжковым контуром, перегон до Целины, срочный тариф: чартер стоил как два меня. Я поторговался с прейскурантом. Прейскурант победил. Но дело было не в цене, и это надо сказать прямо: я бы отдал всё и занял бы остальное, я к утру уже был готов и на это. Дело было во времени. Чартер малым бортом идёт теми же коридорами, с теми же досмотрами, и по времени выигрывал у линии восемнадцать часов. Итог: четыре и семь десятых суток. Против трёх. Даже чартер не пролезал, и вот тут я в первый раз за ночь посидел неподвижно, потому что если не пролезают деньги, значит, дальше начинаются варианты, где ломают не тариф, а людей.

Я их тоже посчитал. Все.

Вариант: бригада подписывает отказ от претензий. Собираю смену, объясняю, они подписывают бумагу, что согласны нести неустойку. Они бы подписали. Вот что страшно: я знал, что они бы подписали, все пятеро, не дочитав. Я прогнал цифры: неустойка съедала их доли и лезла в их прошлые расчёты. Отпуск Жилы с водой из окна. Полтора метра троса для учительницы. Микроскоп. Я вычеркнул вариант сам, до конца расчёта, и Мири не стала доводить цифру, увидев, что вычеркнул.