Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 5

Ещё я в то утро узнал, как их всех зовут. То есть не узнал. Прозвища здесь были вместо имён, и висели они на людях плотнее именных нашивок: Строп, Жила, Циркуль, Флюс. Я спросил у Жилы, когда она проходила мимо, как к кому обращаться по-человечески, и Жила посмотрела на меня с интересом, с каким смотрят на музейный экспонат.

— В судовой роли у них имена. — Она не остановилась, только сбавила шаг. — А кто эти люди, знает только бухгалтерия. Обращайся как слышишь.

Циркуль пришёл третьим, за доступом: его съёмка дошла до моего контура. Циркуль был старик, сухой, аккуратный, с прибором на ремне через плечо. Прибор был дефектоскоп, старый, ухоженный, в кожаном чехле, потёртом до глянца, и по чехлу было видно, что прибор старше хозяина не по паспорту, так по совместному стажу. Циркуль молча посмотрел мою маркировку, молча кивнул, развернул прибор и стал слушать металл датчиком, как слушают грудную клетку. Я стоял рядом и смотрел, наверное, слишком откровенно, потому что он покосился, не отрываясь от датчика:

— Не видел прибора?

— Видел. В каталоге. У нас на прошлом борту сектор такой съёмки стоил сорок кредитов. Чужими руками.

— А своими?

— А своих не было. Я ухом.

Циркуль посмотрел на меня второй раз, длинно, ничего не сказал и вернулся к съёмке.

Четвёртым был обед, и с обедом пришёл Флюс.

Флюс притащил на объект термоконтейнеры, расставил их на верстаке в тёплом отсеке и объявил обед голосом человека, который привык, что его объявления исполняются точнее капитанских. Кормил он по часам, по таймеру, который стоял тут же на верстаке. На мой вопрос, что на обед, он со всей серьёзностью сверился с таймером:

— Суп по нормативу борща.

Я не понял и честно сказал, что не понял.

— Норматив борща: плотность, температура, ложка стоит. Состав по обстоятельствам. Сегодня обстоятельства были со склада.

Суп был хороший. Не как у Ботвы, по-другому: у Ботвы суп был от души, а этот был от точности, но точность тоже бывает съедобной. Флюс смотрел, как едят, профессионально, и когда Строп попросил добавки, отметил что-то в блокноте. Про Флюса мне за обедом успели рассказать: бывший сварщик, из лучших, пока не сгорел вкус. Он сам об этом сказал спокойно, как говорят о списанном оборудовании:

— Вкус сгорел на работе. Теперь готовлю по приборам. Приборы не жаловались.

— Ни разу? — Я отложил ложку.

— Один раз. Я тогда перепроверил прибор. Прибор был неисправен.

Бригада за столом хмыкнула так слаженно, что стало ясно: это у них старая шутка, обкатанная, как ходовая, и меня сейчас на ней проверили. Смеяться в правильном месте тоже фактический навык.

А потом Жила отставила миску, прищурилась на меня через стол и спросила на весь отсек:

— Так это ты, что ли, тот. С изолентой.

Отсек притих. Не как перед грозой. Как в театре, когда все знают пьесу.

— Смотря что рассказывают, — сказал я.

— Рассказывают, — Жила загнула палец, — что борт горел, стармеха вынесли на спине, а щели ты мотал синей изолентой, и она светилась.

Я доел ложку супа. Спешить было нельзя: я уже понимал, что это не допрос, это приёмка.

— Борт горел. Стармеха выносили. Изолента была.

— А светилась?

— Врут.

Жила откинулась и посмотрела на меня с сожалением, глубоким и искренним.

— Жаль.

И отсек грохнул. Смеялись все, даже Циркуль, у которого смех был сухой, как щелчок тумблера, и в этом смехе я с опозданием понял, что произошло. Меня не проверяли на подлинность эпоса. Меня проверяли на то, буду ли я эпос раздувать. Раздувал бы, соврал бы про свечение, и был бы мне здесь другой разговор и другой стол. У цеха свои рекомендательные письма. Их пишет молва, а подписывает вот такой обед.

— Зафиксировала. — Тихо, из-под рукава. — Проверка пройдена до того, как её объявили. Занесла в журнал: «Эпос прибыл на борт раньше пациента и оформлен на довольствие». Прошу простить, я цитирую жанр.

После обеда работа пошла легче, хотя легче ей было не с чего: контур сопротивлялся, крепёж прикипел, дефектовка распухала. Я работал так, как работал всю жизнь, по-свалочному: сначала слушаешь, потом трогаешь, потом крутишь, и никогда наоборот. Прикипевший крепёж не рвал, а уговаривал: прогрев, выдержка, обратный доворот на четверть, снова прогрев. На каботаже за такой темп мне записали бы «неоправданные простои при демонтаже», потому что смета там мерила движение, а не результат. Здесь на мой прогрев никто даже не обернулся. Обернулись на другое: когда я снял четвёртую позицию и на фланце под ней открылась резьба, живая, целая, не сорванная, Жила, проходя, глянула и сказала «ишь ты» тоном, которым здесь, судя по всему, вручали грамоты.

— Странное. Ты работаешь своим обычным темпом, а нареканий ноль. Я дважды перепроверила, не отстаёт ли моя телеметрия. Не отстаёт. Это мир сдвинулся, не ты.

— Докладывай, если сдвинется обратно.

— Докладываю до. Как договаривались.

К дефектовке я относился отдельно нежно. Письменная дефектовка по каждой позиции была из тех требований, за которые на прошлых бортах полагалось страдать, а у меня она получалась сама: тетрадь приучила. Я писал, как привык, коротко и с прогнозом: «позиция восемь, выработка по посадке, восстановлению подлежит, ресурс после восстановления ориентировочно два квартала». Корд, проходя вторым кругом, взял мой лист, прочитал, задержался на графе прогноза, которой в бланке не было, я её дописал от руки, и вернул лист без единого слова. Но лист он вернул другой стороной вверх, чем брал. Перевернул, значит, и посмотрел, нет ли продолжения на обороте. Я больше не работал с готовым лицом, и разница была, как между сваркой в перчатке по руке и в перчатке на два размера больше. Пару раз я ловил на себе взгляд Корда. Корд проходил по участку, смотрел, как я снимаю, как маркирую, как пишу, и во взгляде его не было одобрения. Там был учёт. Меня вносили в опись, позиция за позицией, и я, к собственному удивлению, не имел ничего против: опись была первым документом в моей жизни, куда меня вносили по фактическому состоянию.

К вечеру случился конфликт.

Началось с того, что Циркуль закончил съёмку машинного и вышел к Корду с картой. Я оказался рядом по делу: мой контур стыковался с тем узлом, и дефектовку надо было сводить. Узел был циркуляционный, шестой серии, сердце всей гидравлики, и прогноз по нему решал половину сметы: жить узлу или менять его целиком с донора.

— Менять целиком. — Циркуль развернул карту к Корду. — Съёмка по восьми точкам. Расслоение в теле корпуса, вот пики. Узел не жилец.

Корд посмотрел на карту. Карта была красивая, честная, с пиками где положено. Я бы поверил ей сразу, если бы за час до того не проходил мимо этого узла с включённым насосом опрессовки и не слышал его.

Тут надо объяснить, что я успел сделать до этого, потому что без этого дальнейшее выглядит наглостью, а это была не наглость. Это была привычка. Когда гоняли опрессовку, я стоял у узла и слушал, просто потому, что ухо у меня не выключается, а Мири вела телеметрию по своим каналам: температуры, время выбега, тон насоса до и после. Мы с ней сложили это ещё тогда, между делом, как складывают мелочь по карманам. Расслоение в теле корпуса звучит глухо, мёртво, по всей длине. Этот узел звучал глухо только с одного торца, на полсекции, а дальше металл отвечал чисто, с той честной злостью, с которой отвечает живое железо.

И я сказал. Негромко и по делу, как говорят поверх чужой карты:

— Жить будет. Менять полсекции, со стороны фланца. Дальше тело чистое.

Пауза, которая наступила, была цеховая. Такую паузу я знал по свалке: она наступает, когда подмастерье поправил мастера, и в ней решается не вопрос железа, а вопрос порядка вещей. Жила выключила горелку, чтобы лучше слышать. Строп повернул голову со скоростью поворотного крана.

Циркуль не заорал. Хуже. Циркуль выпрямился и оскорбился по-научному, всем стажем сразу.

— Съёмка по восьми точкам. — Раздельно, с нажимом на каждое слово. — Прибор поверен в прошлом квартале. Сорок лет я учу прибор слушать. А тут приходит ухо. Без диплома.