Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 46

Хуже того. Я начал строить планы после даты.

Раньше моё планирование всегда кончалось на цели, как трос на гаке: доехать, довезти, успеть. Что после, я не планировал никогда, после было чужой территорией, на которую я не заходил, чтобы не сглазить. А тут я лежал на койке, слушал гул и ловил себя на том, что планы копятся сами, как почта в накопителе, и лежат так же аккуратно, пачкой, по порядку.

Первым лежал план про клинику. Настоящую, платную, где врач не смотрит на часы. Я уже знал, как я это скажу: не «надо обследоваться», это она отобьёт, как отбивала всю жизнь, а «я оплатил, деньги пропадут». Против «деньги пропадут» у неё приёма нет. Это удар ниже пояса, и я собирался нанести его без предупреждения и без стыда.

Вторым лежал план глупый, и я его любил, кажется, сильнее первого: пройти по зоне в робе. Не в форме, форма это было тогда, форма была предъявлением. В робе. Застиранной, с окалиной, со штемпелем конторы. Покажу Целине робу мастера. Пусть свалка посмотрит, во что превращается её пыль, если пыль вовремя уехала.

Третьим лежал план вообще не мой, а наш. Мири никогда не слышала лифт. Я собирался дать ей послушать лифт живьём, с моего канала, в полном качестве. Она послушает и скажет что-нибудь такое, что я потом месяц буду носить в тетрадь. План был крошечный, на полчаса, и почему-то от него теплело сильнее, чем от клиники.

Про лифт надо объяснить, откуда он взялся в планах, потому что сам себе я это объяснял дольше всего. На «Пеликане», в какой-то ровный вечер, я рассказывал Мири про звуки зоны, в порядке сравнительного материаловедения, и дошёл до грузового подъёмника у четвёртого пакгауза. Лифту было лет шестьдесят, он орал на подъёме на четырёх нотах, и ни одна не совпадала с соседней, и весь двор пятьдесят лет предлагал его смазать, и никто никогда не смазал, потому что по лифту зона сверяла время: орёт, значит, четвёртая смена пошла. Мири тогда выслушала и сказала, что по описанию это не механизм, а сигнал точного времени с расстроенным голосом, и запросила запись для акустического архива. Записи не существовало. Лифт не пишут, лифт терпят. Я пообещал ей лифт живьём, когда-нибудь, в порядке шутки, и она внесла обещание в какой-то свой раздел, в порядке не шутки. Теперь этому обещанию был без малого год, и оно наконец влезало в график.

Планы лежали втроём и не ссорились. Я перебирал их перед сном, как перебирают инструмент перед выездом: клиника, роба, лифт. Ударный, монтажный, измерительный. Полный комплект на один город.

Я честно понимал, что размяк. Понимал и разрешал себе. Двадцать лет я жил в режиме «расслабишься, получишь», и режим себя оправдывал. Но должен же быть в биографии хотя бы один переход, шесть суток длиной, когда всё сдано, всё сходится и можно полежать с планами, как с котом.

На четвёртые сутки перехода случился разговор, который я потом вспоминал дословно.

Ужин, мирное время, компот. Разговор пошёл по кругу, сам собой, без объявления темы: что первым делом после расчёта. Не планы вообще, планы уже обсуждали, а именно первое действие, самое первое, вот ты сошёл с трапа с расчётом в кармане, и что.

— Ванна. — Жила не раздумывала ни секунды. — Не душ. Ванна. Два часа. Потом посмотрю на воду, которая осталась, и не буду её жалеть.

Потом Строп:

— Внуку позвоню с планетарной линии. С видео. Чтобы он меня целиком увидел, а не голосом. Дед должен быть в рост.

— Схожу на базар. — Флюс оглядел стол. — Просто схожу. Покупать не буду. Посмотрю, понюхаю, поторгуюсь без покупки, из уважения к продавцу.

Циркуль сказал, что первым делом сдаст приборы на поверку, и все застонали, а он переждал стон и добавил, что вторым делом купит дочери микроскоп, о котором она просила два года назад, и если кто-то хочет комментировать, пусть комментирует про поверку. Комментировать про поверку не захотел никто. Про микроскоп тем более.

И тут очередь дошла до меня. Обычно она до меня не доходила: цех деликатен, мои обстоятельства в колонне знали приблизительно и не трогали. А тут дошла, просто по геометрии стола, и я вдруг понял, что впервые могу ответить вслух, не переводя и не защищаясь.

— Домой, — сказал я. — У меня дата.

И цех кивнул. Не сочувственно, не понимающе, а как кивают расписанию: у человека дата, что обсуждать. Строп тут же, не выходя из ужина, пересчитал вслух стыковку моего графика с расписанием регулярной линии от терминала и нашёл его «годным, с запасом по узлам». Проверять мой график по такелажной методике было избыточно. Но приятно до неприличия. Жила только уточнила, успею ли я до её ванны попрощаться, я сказал, что грузовые операции прощания займут не больше смены, и разговор поехал дальше, на ванну, на базар, на микроскоп. Лучший разговор за весь контракт, если меня спросить.

Мири в эти сутки была тихая.

Я это отмечал так, как отмечают полтона: не событие, оттенок. На вопросы отвечала сразу и точно, вахты вела штатно, предразбор А4 выдала по полочкам, но сама не заговаривала. Обычно её реплики приходили ко мне десяток раз за вахту, комментарии, поправки, ворчание по ведомости, а тут канал молчал, и молчание было не то чтобы тяжёлое. Занятое.

Один раз я всё же постучался в канал:

— Загрузка?

— Реставрация в финальной стадии. Ресурсоёмко. Приоритеты расставлены.

Ответ был исчерпывающий, как всё у неё. Реставрация, финальная стадия, значит, скоро архив будет полным, как она хотела. Я кивнул и не стал мешать. У каждого из нас была своя длинная работа, которую заканчивают молча.

Больше я об этом не думал. У меня было чем занять голову: я вёл колонну ушами, докручивал лист «на обратную дорогу» и репетировал про себя фразу «я оплатил, деньги пропадут», добиваясь правильной интонации, чтобы прозвучало буднично и необратимо.

Предразбор А4, кстати, Мири выдала образцовый, лучший за контракт, как будто компенсируя односложность качеством. Восемь листов заявки она разложила в структуру из четырёх блоков: энергосистема терминала (главная беда, каскадный отказ с пожаром в распределительном, два месяца назад), грузовые краны (три обесточены и брошены в фазах движения), причальный фронт (треть не принимает), и отдельный блок «несоответствия заявки», где она педантично собрала одиннадцать мест, в которых восемь листов противоречили сами себе. По её прогнозу выходило, что работы там на полный наряд с резервом, но профиль знакомый: то же, что мы делали весь контракт, только крупнее и всё сразу. «Терминал чинили много раз и второпях, — заключила она. — Диагноз предварительный: борт, который никто никогда не слушал целиком. Тебе понравится».

Это, между прочим, была её единственная развёрнутая фраза за двое суток, и я отметил, что даже в тихом режиме она нашла, чем меня подкупить. «Тебе понравится» в её исполнении значило: я сверила твой профиль с бедой, совпадение полное. Лучший комплимент, доступный в нашей семье из двух специалистов.

Каюта моя к концу перехода выглядела как жильё человека, который собрался в две стороны сразу. Ящик «неприкосновенный, мастеру машинного» стоял принайтованный, как ему положено, к А4. А поверх рундука лежала куртка северного завоза, купленная на А1, тяжёлая, честная, на два размера души больше, и лежала она уже не как покупка, а как багаж: в сторону даты. На двери висела чистая бирка Жилы, я к ней привык и здоровался с ней взглядом. Календарь Марка с точками за краем листа держался над столом на всех четырёх углах, по-походному, как велел Строп: вещь, которая не закреплена, в колонне считается снарядом. Получалось, что половина каюты ехала на работу, а половина уже домой, и обе половины друг другу не мешали. Я в этом смысле был похож на свою каюту.

Ночь перед выходом из зоны я спал так, как давно мечтал научиться: лёг и уснул. Без плана обороны, без репетиций худшего, без ревизии замков. Отметил это уже утром, задним числом, с тем же тихим удивлением, что и в ночь перед выходом колонны: организм окончательно перешёл на мирное положение и даже не спросил разрешения. Ведомость за переход не изменилась ни на сотую, и я поймал себя на том, что думаю о деньгах в прошедшем времени, как о задаче, которая решена и сдана. Оставалась одна бухгалтерия, которая ещё дышала: бухгалтерия ожидания. По ней выходило, что за пять недель зоны на терминале меня ждут четыре, а то и пять её посланий, ответ на дату, письма кубрика, и я прикинул этот счёт с удовольствием, с каким не прикидывал ни один тариф.