Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 40

— Ещё, — сказал он, когда отсмеялся.

Ещё было: на А1 пришло продолжение, и в нём Сорок Первый Иванович сошёл с загонки в четвёртый раз, но теперь с оператором, который, по словам Дэйва, «тоже решил». Я прочитал и это. Корд сидел с чаем, молчал и смотрел на реле, и я не видел его лица, но видел, что чай он не пьёт.

— Оставь, — сказал хозяин. Щелчок. — Письмо. Перепиши мне.

Я переписал ему на терминал поста оба письма, с приписками. Он посмотрел, как они легли в папку, где до этого лежали расписания катера, и закрыл папку так, как закрывают журнал после сдачи смены.

— Буду читать. — Щелчок. — Раз в неделю. Со связью. Чтобы было чего ждать, кроме катера.

Я подумал, что Дэйв не знает и никогда не узнает, что его комбайн через два прыжка кому-то нужен, как катер, и что это, пожалуй, лучшее, что случилось с его эпосом. Потом подумал, что напишу ему. Потом подумал, что не напишу: Дэйв начнёт писать для поста, а писать надо как для себя.

Корд посмотрел на две подписи в журнале, потом на руки хозяина, лежавшие на журнале, и долил ему чаю до краёв. Хозяин взял кружку двумя руками и отпил, не дожидаясь щелчка.

Корд поставил свою кружку.

— Пошли. Колонна.

Я потом спросил, что это было. Корд сказал:

— Профилактика. Не реле. Человека.

Реле у хозяина были в порядке, он с ними хорошо обращался. С ним самим полгода никто так не обращался, и Корд это услышал раньше, чем я. Я записал бы и это, но в тетрадь такое не лезло по формату. Формат у тетради был всё-таки железный.

А потом была А2. Обсерватория.

Про А2 я знал заранее три вещи. Что это энергетика. Что заявку писал человек, который честно не понимает, что у него сломано. И что Мири велела взять терпение по критической норме, по три, а лучше по пять.

На месте выяснилось, что все три пункта заявки были оптимизмом.

Обсерватория висела в точке, которую даже по меркам глухого края называли «за поворотом». Старая, научная, из тех времён, когда науку строили как крепости: с запасом на осаду. Постоянного состава четверо: смотритель и три инженера наблюдения. Заявку писал смотритель. Заявка выглядела так: «Питание ведёт себя странно. Приборы не верят сами себе. Приезжайте, у нас важные наблюдения, а мы не понимаем, каким из них верить».

Я читал много заявок. Эта была самая честная. Человек не притворялся, что понимает. Человек сообщал факты: питание странное, вера кончилась.

Мы вошли в энергетический отсек, и я понял слово «архей».

Там было три поколения энергетики. Не «оборудование трёх поколений», это звучит аккуратно, как в каталоге. Там было три эпохи, положенные друг на друга живьём, как культурные слои. Нижний слой: исходная силовая, ровесница обсерватории, монументальная, на шинах толщиной в мою руку. Средний: модернизация лет двадцать назад, аккуратная, заводская, врезанная в исходную по всем правилам. И верхний: то, что делали сами наблюдатели последние годы, из того, что присылали, туда, куда дотянулись. Верхний слой держался на энтузиазме и нарушал всё, кроме симметрии.

Смотритель застал только третье поколение. Для него нижние два были природой. На природу не жалуются в заявке, природу описывают: ведёт себя странно.

— Ну. — Корд оглядел отсек. — Показывайте, где у вас тут что копали.

Разбирались мы в этой геологии двое суток. И вот тут я должен честно сказать: это была самая красивая работа за весь контракт. Не самая тяжёлая, тяжёлые ещё будут, я в этом почему-то не сомневался. Самая красивая.

Потому что бригада работала так, что на это можно было продавать билеты.

Строп перевешивал силовые шины нижнего слоя. Шины весили как он сам, висели там полвека и прикипели к кронштейнам, как убеждения. Он снимал их без крана, на талях, один, в темпе человека, который никуда не торопится, и при этом быстрее, чем это сделали бы трое торопящихся. Я засёк время на второй шине. На четвёртой перестал засекать: цифры повторялись до секунды, а когда цифры повторяются до секунды, это уже не работа, это метроном.

Жила варила переходные узлы между поколениями. Между старой медью и новой ей приходилось изобретать стыки, которых нет в справочниках, потому что справочники не рассчитаны на встречу металлов с разницей в полвека. Она говорила с обоими. Со старой медью уважительно, на «вы». С новой строго. Я спросил, почему такая разница.

— Старая заслужила. — Жила вела шов дальше. — Новая пока подаёт надежды.

Циркуль обмерял слоистость питания и составлял карту помех. К концу первых суток его карта выглядела как произведение искусства: три цвета, три эпохи, и стрелками отмечено, где какая эпоха гадит соседней. Он повесил карту в отсеке и провёл для наблюдателей лекцию на сорок минут. Наблюдатели конспектировали. Люди, у которых в подчинении телескопы размером с наш борт, записывали за Циркулем, как первокурсники.

А я слушал.

Дефект, ради которого нас звали, сидел на стыке эпох. Средний слой, заводской, честный, стоял между двумя соседями, как воспитанный человек в коммунальной ссоре, и изо всех сил делал вид, что всё в порядке. Он выравнивал, сглаживал, компенсировал. Двадцать лет он прикрывал собой разницу характеров верхнего и нижнего. И устал. Не сломался: устал. Компенсаторы выработали ресурс и начали отпускать нагрузку рывками, по чуть-чуть, в случайные моменты. Приборы наблюдения ловили эти рывки и переставали верить сами себе.

Прибором это не бралось почти никак: рывок жил доли секунды и не повторялся по расписанию. Ухом это бралось на третьем часу слушания. Я сидел на полу отсека, спиной к шине среднего слоя, потому что через спину слышно то, чего не слышно через воздух, и пол под мной был холодный по-обсерваторски, тем ровным холодом, который за полвека выстудил плиты насквозь. Первый час я слушал хор: три эпохи гудели каждая на своей ноте, и ноты сходились в общий ровный тон, как сходятся голоса в цеху к середине смены. Второй час у меня затекла спина, и Флюс поставил рядом кружку, которую я не заметил, пока она не остыла. На третьем часу хор икнул. Один раз, коротко, далеко, как икает человек в соседней комнате, и я не шевельнулся, чтобы не спугнуть, и через одиннадцать минут он икнул ещё раз, с той же стороны. Я встал, отлепив спину от шины, и ткнул пальцем в блок. Циркуль подтвердил прицельным замером в узкой полосе, куда без моей наводки он бы целился неделю. Он сам так и сказал, что мне дорого стоило: не съязвить в ответ дороже любых денег.

Дальше было чудо. Я говорю это слово спокойно, потому что здесь его произносили без придыхания. Замены компенсаторам не существовало в природе: серию сняли с производства до моего рождения. По уму, обсерватории полагалась замена всего среднего слоя, месяц работ, спецзаказ и цифра, от которой смотритель поседел бы вторично. Вместо этого Корд собрал бригаду у карты Циркуля.

— Замены нет. Средний слой целиком: месяц, спецзаказ, смотритель не потянет. Думаем.

— Физика не возражает против половины нагрузки. — Циркуль не отрывался от карты. — Возражает против целой. На половине он у меня ещё лет десять проживёт.

— Так пусть компенсирует половину. — Жила провела пальцем между цветами карты. — Вторую половину я разведу стыками, чтобы эпохи вообще не встречались. Стенка общая, жизнь раздельная.

— Шины перевешу к утру. — Строп глянул на тали. — Вес не спорит.

Корд посмотрел на карту ещё секунд пять, ища, где это не сходится. Не нашёл.

— Оформляй. — Корд повернулся ко мне. — Твой участок.

И они развели. За смену с перекуром. Перекур был по расписанию, его никто не отменял и не сокращал: чудеса здесь делались в рабочем порядке, с обедом. Старую силовую отделили от самоделок наблюдателей так, что они теперь жили в одном отсеке, как соседи после хорошего ремонта: стенка общая, жизнь раздельная. Уставшему среднему слою оставили полнагрузки, и на полнагрузке его ресурса хватало ещё лет на десять. Я пересчитал дважды. Хватало.

Запуск слушали втроём: я, Циркуль и смотритель. Смотритель не умел слушать, но очень хотел присутствовать. Питание встало ровно, как горизонт. Приборы наблюдения поверили сами себе в течение часа, о чём смотритель докладывал нам с интонацией человека, у которого помирилась семья.