Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 38

— Дед мой ходил на рудовозах, старая линия, глушь. — Строп дирижировал хлебом над столом. — Копил письма по полгода. Привозил мешок, читали всей роднёй три вечера, с перерывами на поесть. И ничего. Все живы.

— Это у вас наследственное. — Жила проводила хлеб взглядом. — Копить тяжёлое и носить не считая.

Строп принял это с достоинством:

— Наследственное. Порода.

— А ещё дед говорил, что на той линии колонны один участок обходили. — Он ещё дожёвывал. — Крюк в двое суток, каждый рейс. Официально по банкам пыли. Неофициально там, говорили, Древние ходят.

— И ходили? — Жила прищурилась.

— Дед не проверял. Дед возил руду. — Строп подумал и уточнил честно: — И крюк делал.

Циркуль на это заметил, что за сорок лет подшивок ему попалось одиннадцать таких участков в семи секторах и все одиннадцать при проверке оказались либо старым полем обломков, либо чьей-то неучтённой добычей, которой очень не нравились свидетели. Флюс сказал, что предпочитает вторую версию: от неё хотя бы бывает выгода, а от первой один крюк.

А про почту Циркуль сказал, что его подшивки доказывают: любую новость полезно выдерживать, как литьё, минимум квартал, тогда к моменту прочтения половина новостей отменяет сама себя и читать приходится вдвое меньше. Флюс возразил, что с рецептами наоборот, рецепт надо получать горячим, пока у отправителя не остыла совесть уточнять граммы. Пришли к тому, что почта, как и металл, бывает разных марок и режим выдержки у каждой свой. Я слушал эту металлургию переписки и думал, что моя марка в пачке будет одна, зато калиброванная: её послания идут ровно, как поверенный хронометр, сколько их там накопится к погрузке, я даже прикинул. Прикинул, отметил «нормально» и не стал записывать.

Диспетчер колонны, услышав от кого-то из сменных экипажей слово «почта», отреагировал единственный раз и исчерпывающе: почта? Какая почта. До погрузки почты нет, есть наряды. Наряды, к слову, у него не кончались: колонна шла глубже, и с каждым переходом маршрутные точки становились старше, реже и нуждались в нас сильнее.

Глубину эту я слышал ушами раньше, чем видел по карте. У обжитого сектора есть фон, к которому привыкаешь, как к гулу здорового борта: переговоры на общих частотах, маяки, чужие отметки на обзорном. Здесь фон худел с каждым переходом. Частоты пустели, маяки шли реже и старше голосом, у двух из них я на вахте от нечего делать продиагностировал передатчики по тембру: у одного плыл задающий контур, второму было просто много лет. Я поймал себя на том, что записываю их в лист жалоб, как записываю бусины своей нитки, и одёрнул: этих мне не чинить. Потом подумал и не вычеркнул. Циркуль прав, на глухом краю всё странное записывай сразу, некому будет переспросить. Пусть лежат. Может, на обратной дороге.

Ночные вахты перехода стали моим любимым временем суток, чего со мной не случалось ни на одном борту. Колонна ночью звучит вся: шесть гулов в ордере, каждый на своей ноте, и между ними тяги, как басовые струны. Я слушал это хозяйство в полуха, штатно, и составлял под него завтрашний обход. Мири в такие часы работала рядом со своей библиотекой, и однажды, между делом, выдала наблюдение, которое я оставил себе: «Ты раньше слушал, чтобы найти беду. Теперь слушаешь, чтобы убедиться, что её нет. Методически это одно действие. Физиологически, судя по твоему пульсу, разные». Я спросил, какое из них лучше. Она ответила, что по её данным ты впервые высыпаешься, выводы делай сам.

Мири в зоне перестроилась первой и буднично, как перестраивается хорошая аппаратура: связной модуль перевела в режим накопления, освободившиеся мощности отдала библиотеке, которую везла с собой, и вечерами гоняла по ней предварительный разбор заявок А2 и А3. По обсерватории она к концу недели знала, кажется, больше, чем сами заявители: «у них три поколения энергетики, каждое ставили поверх предыдущего, и заявку писал человек, который застал только третье. Готовься к архею». Я спросил, к чему готовиться мне практически. Она сказала: «Практически? Возьми с собой терпение по критической норме. По три, а лучше по пять».

Ещё она, единственная из всей колонны, включая меня, завела учёт накопленного: прикидку, сколько почты будет ждать нас в пачке на погрузке, по отправителям, по средней частоте прошлых месяцев. Получалось внушительно, и Жила, услышав за ужином слово «прогноз почты», сказала, что впервые видит бухгалтерию ожидания и что сестре она об этом писать не будет, сестра тоже заведёт, а у неё и так всё посчитано, вплоть до обид.

Я в эти вечера был спокоен так, как бывает спокоен человек, у которого всё посчитано и всё закреплено по-походному. Работы было ровно столько, чтобы не оставалось зазора, и зазор не требовался: всё, что обычно живёт в зазорах, тревога, арифметика, репетиции худшего, стояло у меня закреплённое по-походному, как вещи в каюте. Вечером я обвёл на календаре Марка вторую дату, «двадцать шестое», аккуратным кружком рядом с кривой, вылезшей за край листа. Первая обведённая дата была её обследование, и она уже прошла, закрывшись словами «велели наблюдаться». Вторая была моя. Кружок лёг ровно, с первого раза, карандаш даже не пришлось перехватывать.

До точки погрузки колонне оставалось шесть недель. До даты на календаре без малого девять. Запас в обе стороны. Я проверял.

Глава 13

Колонна

Вторая неделя после А1 прошла в темпе, который я раньше видел только в плохих снах о хорошей работе. Подъём по тревоге, переход, станция, наряд, сдача, переход. Потом ещё раз, с начала, но быстрее.

Я не жаловался. Я, честно говоря, не успевал даже понять, на что тут можно жаловаться.

Хвост А1 тянулся за колонной ещё двое суток: терминал, который мы починили, вспомнил про соседей. У терминалов глухого края это, как выяснилось, свойство: стоит одному встать на ноги, и он тут же сообщает всей округе, что по сектору идут люди с инструментом. Дальше начинается то, что диспетчер колонны называл «попутными обращениями», а Флюс называл точнее: «сироты выстроились».

Попутные обращения складывались в очередь. Очередь жила у меня на планшете, в листе жалоб колонны, который я завёл ещё на переходе. К вечеру второго дня в листе стояло одиннадцать позиций. Три из них были помечены красным. Красным я метил не тех, кто громче просил. Красным я метил тех, кто уже перестал просить и перешёл на «да ладно, живём же как-то». По моему опыту, беда начинается ровно с этой интонации.

— У тебя там что, приёмный покой? — Жила заглянула в планшет через плечо.

— Очередь бед. Одиннадцать позиций, три срочных.

— И ты их сортируешь.

— По срочности. Как учили.

— Кто учил?

Я подумал. Учили меня, строго говоря, машины. Всю жизнь, по одной и той же программе: сначала ломается то, что молчит.

— Пациенты.

Жила кивнула с уважением, которого эта шутка не заслуживала. Здесь нас встречали как скорую. Не в переносном смысле. В прямом.

На первой же станции после А1, крошечной, на восемь человек постоянного состава, у шлюза стояли все восемь, включая грунда, под которого на этой станции когда-то переделали проём, и по кромке проёма было видно, что переделывали давно и с любовью. Не по протоколу встречи. Протокола встречи у них не было, был начальник станции в парадной куртке поверх рабочей, и куртка сидела так, что было видно: парадную надевали последний раз на чью-то свадьбу. Он пожал руку Корду, потом мне, потом попытался пожать руку крану, потому что кран как раз проносил мимо ящик со сменными платами, и начальник станции на всякий случай уважал всё, что двигалось со стороны колонны.

У них третий месяц сбоила регенерация. Не насмерть, жить можно. Они и жили. Резервный контур они запускали вручную, по очереди, каждые шесть часов, три месяца подряд. Когда Циркуль спросил, почему не подали аварийную заявку, начальник станции посмотрел на него с искренним недоумением:

— Так аварии же нет. Авария это когда не работает. А у нас работает. Мы же встаём.