Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 32

Не произошло ничего.

Я прочитал ведомость один раз, как здоровый человек, отметил точку на календаре Марка и не стал пересчитывать план. Второй раз за контракт. План «156», с которым я уезжал с каботажа, был закрыт давно и с таким запасом, что кривая на календаре смотрела на него сверху, как смотрят с перевала на первый привал: помнишь, каким он был важным, и удивляешься, каким он был близким. Пересчитывать его было занятием того же сорта, что проверять, на месте ли пол.

Из наушника, ровно:

— Второй случай непересчёта за наблюдаемый период.

— В какую графу?

— Выбираю между «рост» и «беспечность».

— И что выбрала?

— Ничего. Оставила обе. Пусть будущее само определится, оно у нас любит определяться задним числом.

Это была шутка, и я засмеялся, и только позже, много позже, я вспомню, что у неё в журнале с этого дня стояли обе графы сразу, и что она, не имея никаких данных, оказалась права.

А потом был вечер, контора и карта.

Меня вызвали буднично, через вахтенного: зайти к Сарме, при себе ничего. Я шёл через узел и по дороге, у конторы, задержался у доски стаи, по привычке, которая появилась у меня в первый день и осталась. «Клёст» стоял в ремонте, «Сорока» на подряде, «Грач» летал злой. У «Дятла» в графе «следующий подряд» стоял прочерк.

Прочерков в этой графе я не видел ни разу за четыре месяца. У конторы с шестью бортами и одной фамилией не бывает прочерков: работа стоит в очередь, как у хорошего доктора. Прочерк здесь означал не отсутствие планов. Он означал, что план такого размера, что его не пишут на доске.

В выгородке у Сармы горела рабочая лампа, и на столе, поверх обычного слоя нарядов, лежала карта сектора. Настоящая, большая, на жёсткой основе, из тех, что живут в штурманских, а не в конторах. Она была развёрнута до края стола и дальше, свисая, и Сарма прижимала дальний угол банкой с болтами, потому что в этой конторе даже у звёздных карт быт был производственный.

— Садись, мастер. — Я сел, отметив, что слово уже приросло: вчера оно было событием, сегодня обращением.

— Аварийное продление. — Без разгона. — Колонна к глухому краю. Терминал на дальнем плече встал, авария большая, своих ремонтных мощностей нет. Контора берёт подряд, идёт «Дятел». Состав тот же, тариф аварийный, сроки колонны. Смотри маршрут.

Я стал смотреть маршрут.

Маршрут уходил от узла тремя дугами перехода, через опорные точки, мимо станций, чьи имена я знал по обмену стаи, и дальше, за отметку, после которой имена кончались и начинались номера. Глухой край на карте выглядел так, как ему положено: реже точки, бледнее линии, у трасс появлялась пометка «связь по расписанию», а потом исчезала и она. Тарифная сетка Торговой Гильдии кончалась на две дуги раньше, чем кончались имена, и это было видно по карте: где нет сетки, там нет и коэффициента, а где нет коэффициента, там на карте нет и патрульных отметок. За что не платят, то и не стерегут. Конечная точка колонны стояла крестом у терминала с номером вместо имени, в секторе, подписанном по касательной, вдоль края листа, шрифтом, каким подписывают не места, а направления.

Тау Ковша.

Я знаю этот сектор всю жизнь. Не по карте. По бланкам. По графе «место рождения», которую я заполнял столько раз, что рука пишет её сама. По адресу на переводах, девять суток в один конец. По штемпелям на посланиях, приходящих с лагом. Сектор Тау Ковша был для меня всегда не местом, а реквизитом, строчкой, которую пишут, но в которую не ездят.

И вот он лежал на столе, у края листа, прижатый банкой с болтами, и в нём, в трёх сантиметрах от креста конечной точки, стояла точка с коротким именем, которое я не прочитал, а узнал, как узнают почерк.

Целина.

Я не заметил, что молчу, пока Сарма не подняла глаза от карты.

Она проследила мой взгляд. Личное дело она читала, я помнил это с первого дня: ища подтверждения, не сведения. Что она там подтвердила себе сейчас, по лицу было не прочесть, лицо у неё было как всегда, то есть развёрнутая сводка обстановки, зашифрованная лучше военной.

— Конечная, — сказала она, ставя палец на крест. И повела им коротко, на три деления, к точке со знакомым именем. — Отсюда до твоей. Три прыжка.

Палец лежал на карте. Карта лежала на столе. Между крестом и точкой было три сантиметра бумаги, три дуги перехода, три прыжка, и двадцать лет моей жизни, которые я привык мерить в другую сторону.

— Подумай до утра, — сказала Сарма. — Продление дело добровольное. Подпись у тебя теперь своя.

Глава 11

Продление

Утром я пришёл в контору с ответом, а ушёл с домашним заданием, и в этом была вся Сарма.

Карта лежала на столе там же, где вчера, только банка с болтами переехала на другой угол: ночью картой пользовались. Поверх карты лежали бумаги, и по одному тому, как они лежали, стопкой, углом к углу, с закладками, было видно, что подряд уже комплектуется.

— Условия. — Сарма обошлась без приветствия, и я в который раз отметил, что здороваться в этой конторе умеют только листы на дверях. — Аварийное продление, четыре наряда, А1 по А4. Колонна к глухому краю: терминал погрузки встал, авария большая, местных мощностей нет, ближайший ремонтный флот мы. Идём караваном, с грузом и приданными бортами. Тариф аварийный на весь маршрут. Сроки штрафные: не наши штрафы, заказчика, но платить их будем мы, если опоздаем. Связь по маршруту сам видел.

Я видел. Пометка «связь по расписанию» кончалась на карте раньше, чем кончался маршрут.

— Состав тот же. — Сарма тронула стопку условий. — Бригада согласилась вчера. Ты мастер участка, твоя подпись отдельной строкой. Ты нужен колонне как диагност. Решай до завтра.

Я открыл рот сказать, что решил ещё вчера, у доски с прочерком. Сарма подняла руку, как поднимают, останавливая кран.

— До завтра. — Рука так и осталась поднятой. — Возьми условия с собой. Посчитай сам, на своей бумаге, не в кабинете. Потом подпишешь.

И я взял условия с собой, и это было правильно, потому что вечером выяснилось, что решать и считать разные ремёсла, и второе я умею лучше.

До вечера я успел сходить на склад, и этот визит надо записать, потому что он многое объяснил мне про то, куда мы собираемся. Я пришёл со списком расходников по своему участку, обычным, на петлю. Кладовщик прочитал список, отложил и спросил, видел ли я маршрут. Я сказал, что видел. Кладовщик сказал, что по такому маршруту со списком «на петлю» ходят один раз, и достал свой, готовый, на моё имя: тот же список, но всё по три, а по критическим позициям по пять. Я спросил, откуда он знал, что я приду. Кладовщик ответил, что за одиннадцать первых подписей до меня не пришёл только один, и вот он как раз ходил на глухой край со списком «на петлю». Чем кончилось, я спрашивать не стал, и кладовщик оценил это отдельным кивком: понятливый.

Ещё он выдал мне, сверх списка и под отдельную роспись, ящик с пометкой «неприкосновенный, мастеру машинного»: набор на случай, когда борт чинит сам себя посреди пустоты. Я расписался и почувствовал, как у подписи прибавилось веса ещё на один ящик.

Считали мы втроём: я, Мири и график. Так уже было однажды, недавно по календарю и вечность назад по ощущению, в ночлежке «Тупика», где мы втроём решали, лететь ли на ремонтный флот. Тогда считали от бедности. Теперь предстояло считать от достатка, и я с удивлением обнаружил, что от достатка считать страшнее: когда у тебя три двадцать, ошибка стоит три двадцать, а когда у тебя план, ошибка стоит план.

Способ первый, лобовой, в столбик: четыре аварийных наряда по тарифу продления поверх того, что уже лежит, сложение проверено обратным порядком, по-целински. Выходило то, о чём мы с графиком до сих пор говорили шёпотом: не «клиника, чтобы наблюдать», а клиника настоящая, где лечат, с врачом, который не смотрит на часы. Цифра стояла на бумаге и не шаталась.

Способ второй, от потребностей, обратным ходом: все расходы, включая графу «не спорь с ведомостью», которую Мири завела для непредвиденного, вычесть из будущего. Остаток был положительный, жирный, наглый. Я перепроверил вычитание. Остаток не худел.