Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 3

Я поставил ящик Ярне под верстак, и ящик встал туда так, будто под него это место и проектировали. Может, и проектировали. Мир ремонтников, я уже дважды имел случай заметить, начался сильно раньше меня. Отцовский ящик я задвинул в рундук. Он не возражал: за свою жизнь он стоял в местах и потеснее.

— Каюта принята. Уровень шума приемлемый, вибрации в норме, розетка настоящая, я проверила. А теперь торжественная часть. Открываю журнал.

— Читай.

— Раздел «Следующее судно» переименован. Новое название: «Дятел». Первая запись: «Жалобы: хронические, список прилагается. Приступаю к анамнезу».

— Длинный список?

— Роджер. Я на борту два часа, из них час ты стоял и нюхал воздух. Список пока из общего гула. Но гул содержательный. Этот борт очень много пережил и ничего не забыл. Мы сработаемся.

До вечера я успел пройти борт насквозь, дважды, ногами и ухом. Стапельная палуба была размечена под три рабочих места сразу, и разметка была стёртая, живая, поверх старой разметки, поверх ещё более старой: археология работы. В коридорах через каждые десять метров висели огнетушители, и ни один не был опломбирован намертво, все со следами поверок. У кессонов сохли свежие уплотнители. В машинном пахло так, как в машинном пахнуть и должно, и дежурный механик, не спросив, кто я, дал мне подержать конец, пока крепил хомут, потому что у него не хватало третьей руки, а я стоял рядом. Это было лучшее знакомство с бортом из возможных: десять секунд подержать конец.

— Новый диагност? — Механик затягивал хомут. Ключ у него шёл на три четверти оборота, дальше упирался в кожух, и он доворачивал короткими рывками, не глядя, привычным местом ладони.

— Стажёр. С завтрашнего дня, если петля пустит.

— Пустит. — Он сплюнул на верхнюю резьбу, проверяя, не гонит ли. Не гнало. — У нас петля простая. Умеешь работать, работаешь. Не умеешь, тоже работаешь, только недолго. — Он забрал у меня конец, смотал и вдруг кивнул на второй контур. — Слышишь клапан?

Я слышал клапан с порога. Стук был ленивый, холостой, на такте всасывания, миллиметра полтора выработки на штоке, не больше.

— Шток. Полтора. Может, два. Не горит, но к стоянке я бы поменял.

Механик посмотрел на меня впервые за весь разговор. До этого он смотрел на хомут, и это было правильно, хомут был важнее.

— Шток. — Механик ткнул ключом в сторону кожуха. — Заявка лежит у кладовщика. Шток на полке. Поменяем в четверг. — Он произнёс это спокойно, буднично, и не понял, почему я улыбаюсь. А я улыбался, потому что услышал целую фразу, невозможную грамматически: заявка лежит, шток на полке, поменяем в четверг. В этой фразе подлежащее встречалось со сказуемым. На моих прошлых бортах между ними стоял квартал.

На стапельной палубе я задержался. Под ногами лежал настил из плит со следами тысячи прихваток: сюда ставили секции, тут их резали, там варили, и каждая операция оставляла ожог, а ожоги складывались в летопись. Родной кран ходил по балке мягко, я послушал ролики: смазаны, выбраны люфты. Приваренный, чужого цвета, стоял на стопоре, и на стопоре висела бирка с датой поверки, свежей. Чужой кран, а обслужен как родной. Про экипаж это говорило больше, чем судовая роль. У дальней переборки штабелем лежали доноры: три секции трубы большого диаметра, снятый теплообменник с закрашенным номером и компрессор без кожуха, у которого кто-то аккуратно, с любовью, вывернул все свечи и подписал их бирками.

В столовой борта, куда я зашёл на запах, была вывешена доска объявлений экипажа, и я прочитал её всю, как читают чужой город по вывескам. «Меняю смену четверга на пятницу, причина уважительная, подробности за ужином». «Кто взял струбцину с маркировкой краской, верни на место, я знаю вес, я замечу». «Ужин по расписанию. Кто на выезде, тому оставлено и подписано. Кто не на выезде и опоздал, тому философия». Подписи не было, но чувствовалось, что автор последней записи на камбузе главный.

Бригаду я в тот день толком не увидел: вся смена стояла на выезде, на объекте у соседнего причала, и вернуться должна была к ночи. По борту жили только вахтенные, кладовщик и запахи.

Вечером я постучал в капитанскую выгородку. Громко. Мы тут все глуховатые, профессиональное.

Сарма выложила на стол лист. Один. Она не стала его зачитывать, не стала подслащивать и не стала пугать. Она просто развернула его ко мне, как разворачивают чертёж.

Испытательная петля В1. Подтверждение квалификации по фактическим навыкам. До подтверждения: допуск стажёрский, работа в составе бригады, оплата по результату петли. Оклад по контракту: сорок два за петлю, чистыми тридцать шесть, койка и паёк за счёт нанимателя, страховой сбор удвоен. И последней строкой, ровной, как все остальные: в случае неподтверждения квалификации обратная дорога за счёт работника.

Обратной дороги за счёт работника у работника не было. У работника было тринадцать двадцать и очень хороший слух.

— Вопросы. — Без вопросительного знака. Она предлагала, а не спрашивала.

— Когда выход?

Что-то у неё в лице шевельнулось. Не улыбка. Скорее приёмочная отметка: узел осмотрен.

— Завтра узнаешь. Подписывай, если подписываешь.

Я подписал.

За дверью выгородки в ухе ожило:

— Ты прочитал лист за четыре секунды. Даже для тебя это быстро.

— Я это читал всю дорогу. Наизусть.

Вечером, до отбоя, мы с Мири свели план. План был короткий, на три строки, и первые две я знал наизусть так же, как условия петли.

Строка первая: пройти испытательную. Без неё не существовало остальных.

Строка вторая была одним числом: сто пятьдесят шесть. В него легли клиника, настоящая, платная, не «наблюдать», дорога до дома и запас на то, что жизнь считает лучше нас. Отправленный перевод в счёт не шёл: мать найдёт ему применение раньше, чем дойдёт до врача. Против числа Мири поставила график, и кривая заработка пересекала эту линию задолго до конца подряда, а в конце графика была точка, которую Мири подписала без моего участия: «порог дома». Я смотрел на эту точку дольше, чем смотрят на график.

Мири свернула график:

— Перевод дойдёт до зоны четыре через неделю. По расписанию узла ответа от Таны раньше чем через две недели не жди. Очередь на квоту плюс запись в платную. Я поставила напоминание.

— Не надо напоминание. Я и так помню.

— Знаю. Напоминание не тебе. Напоминание мне, чтобы я не спрашивала тебя каждый день, помнишь ли ты.

Строку третью мы не записывали никогда и нигде. Строка третья дышала у меня в ухе, ходила со мной по чужим бортам в обвязке, настроенной только слушать, и докладывала до, а не после. Строке третьей на этом борту предстояло то же, что и на прошлых: не существовать. У нас это получалось уже пять лет, и с каждым годом цена ошибки росла быстрее заработка.

Ночью я лежал в каюте одиннадцать и слушал, как гудит «Дятел». Гул был ровный, рабочий, ниже, чем у «Пеликана», и в нём, если разбирать по слоям, жили все хронические жалобы из будущего списка Мири: где-то на корме подвывал подшипник, которому оставалось меньше, чем он думал, во втором контуре стучал клапан, лениво, для порядка, а в вентиляции четвёртой палубы сидел свист, тонкий, застарелый, из тех, что экипаж перестаёт слышать на третий год. Я слышал. Я всё это слышал, и впервые в жизни от этого списка не сводило челюсть.

Потому что на две палубы ниже, за переборкой, лежал склад. И на складе всё это было.

Завтра начиналась испытательная петля. По фактическим навыкам, без обратной дороги. В кармане у меня было тринадцать двадцать, под верстаком стоял ящик, которому я пока не сдал ни одного экзамена, а в ухе засыпала Мири, дописывая первую страницу анамнеза.

— Спи, стажёр, — сказала она. — Завтра узнаем, что такое фактические навыки. У меня есть гипотеза, что это ты.

Глава 2

Фактические навыки

«Дятел» отвалил от стенки в шесть ноль-ноль, и я узнал об этом по гулу: борт сменил тон на пол-октавы вниз и пошёл. Объявления тут, похоже, считались роскошью для пассажиров, а пассажиров на ремонтном судне не водилось по штату.