Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 27

Дальше началось то, чего я не планировал и что попало в мою тетрадь отдельной строкой.

Я работал у себя, при открытой двери, как принято на «Дятле», когда работа не секретная. Секретной она не была: человек пересобирает свой питбой. И цех начал помогать. Не так, как помогают на каботаже, где помощь надо просить, оформлять и отдавать с процентами. Здесь помогали, как здороваются: мимоходом и не ожидая ответа.

Первой пришла Жила. Постояла в двери, посмотрела, как я мучаю штатный кабель, у которого сечение было впритык, ушла и вернулась с бухточкой серебристой жилы такого класса, какой я видел только в каталогах.

— На, у меня лишняя. — Бухточку она протянула прямо из двери.

Я открыл рот сказать, что такая жила лишней не бывает.

— Лишняя, я сказала.

И ушла. Спорить с Жилой о том, что у неё лишнее, не рискует даже Корд. Я взял жилу и понял, что в цеху есть глагол «отдать», который спрягается только в одну сторону: попробуешь вернуть, получишь диаметром по самолюбию.

Потом зашёл Строп. Вообще молча. Поставил на верстак коробочку крепежа, весь нужный типоразмер, включая два кронштейна, о которых я ещё не знал, что они мне понадобятся, и вышел, не дав себя поблагодарить. Такелажник видит сборку насквозь за три хода вперёд, как я слышу металл. Крепёж лёг весь, до последней шайбы. Кронштейны понадобились оба.

А ближе к вечеру пришёл Циркуль, и с ним история вышла длиннее.

Он пришёл по делу, за разъёмом, увидел на верстаке юстировочную раму и остановился, как останавливается врач, мимо которого проносят интересный рентген. Юстировка оптики на глаз дело гиблое, юстировка по прибору требует прибора, а прибор был у Циркуля. Я не успел сообразить, как половчее спросить и что при этом соврать, потому что Циркуль уже ставил свой чемоданчик на верстак.

— Отвернусь, — сказал он. — Я чужие приборы не читаю.

И сел к раме спиной к экрану. Дальше произошло то, что я потом рассказывал бы как байку, если бы у меня было право рассказывать байки про это. Циркуль калибровал линзу вслепую. Он развернул чемоданчик так, чтобы видеть только свою шкалу, слушал мои команды, крутил юстировку на слух и на счёт, и за сорок минут мы вывели оптику в ноль, при том что на сам экран он не взглянул ни разу. Ни когда тест-таблица поплыла. Ни когда она встала на место. Он смотрел в переборку, и по лицу его было видно, что переборка ему интереснее любых чужих секретов.

Работали мы с ним так. Я стоял к экрану лицом и командовал по таблице: уплыло влево, дай четверть по горизонтали, стой, перебор, верни осьмушку. Циркуль крутил свои барабанчики и вёл счёт вслух, как ведут промеры: четверть дадена, осьмушка снята, фиксирую. В какой-то момент таблица встала так чисто, что я замолчал на полуслове, и Циркуль, не оборачиваясь, констатировал: по тишине заказчика заключаю, что изделие в допуске. Записываю: юстировка выполнена, метод слепой, претензий не слышно. Слово «не слышно» он выбрал сам и, кажется, остался доволен формулировкой на неделю вперёд.

Никто из троих не спросил, что у меня за терминал. Ни Жила, ни Строп, ни Циркуль, у которого от экрана было сорок сантиметров и один поворот головы. И я понял вещь, которая села глубже всех формул этой эпохи: они всё поняли. Все трое. Поняли слово «личное» и на этом остановились, потому что в цеху так принято: чужое личное это как чужой прибор, читать не положено, помогать положено.

Пока я перекидывал разъёмы, Циркуль от нечего делать потянул к себе мой ящик. Ящик Ярне, тот самый, который встал под верстак, будто под него проектировали. Порядка в чужом ящике Циркуль не нарушил, он в принципе не умеет нарушать порядок, но одну вещь достал и поднёс к лампе: стамеску. Старую, с рукоятью, отполированной ладонями до цвета тёмного мёда, с клеймом у пятки: две буквы старой кириллицы, полустёртые.

Он щурился на клеймо, потом провёл по нему большим пальцем. Дольше, чем трогают инструмент.

— У нас в цеху такие буквы видели, — сказал он наконец. — Где, не скажу. Не моя история.

— А чья?

— Того, кто расскажет, если доживёшь до его борта.

Положил стамеску на место, ровно в тот же паз, и заговорил про разъём, за которым пришёл. Всё. Я знаю цену таким «не скажу»: это не отказ, это расписка. Где-то ходит борт, на котором мне что-то расскажут, если доживу. Я закрыл ящик.

Про блок развёртки, который я взял со стеллажа, стоит сказать отдельно. По бирке он значился снятым с борта «Чиж», и я спросил у кладовщика про «Чижа», которого знал пока только по трём пальцам Жилы и по чужой птице на рукаве долговязого. Кладовщик ответил спокойно: был такой, разобран лет пять назад, по возрасту, честно, в порту, всей стаей провожали. Узлы его до сих пор расходятся по бортам, и в журнале так и пишут: с «Чижа».

— А ходил на нём кто?

Кладовщик отвечать не стал. Он снял с полки журнал постарше, в коленкоре, открыл на закладке, которая жила там, видно, давно, и прочитал, ведя пальцем по строке, тем же голосом, каким читает выдачу:

— «Чиж». Сдан по возрасту. Экипаж сошёл в порту по списку, все. Шкипер при узле, на пенсии, ходит на поверки, расписывается, где пустят. — Палец съехал строкой ниже. — Разобран своими, за смену. «Сорока»: лебёдка. «Поползень»: насосы. «Клёст»: обшивка с кормы. «Дятел»: кран грузовой, с краской к нему.

Он закрыл журнал и поставил обратно, корешком наружу. Я вспомнил кран над стапельной, его сколы в чужом цвету и разогнутый палец Жилы. Краска к крану стояла в журнале отдельной строкой.

— Шкипер, который расписывается, где пустят, — сказал я. — Это он написал в поверке крана «работает лучше меня»?

Кладовщик посмотрел на меня так, как будто я спросил, какого цвета журнал.

— Он.

Больше он не сказал бы ничего, если бы я не спросил, что значит «всей стаей провожали». Кладовщик не ответил и на это. Он снова снял коленкоровый журнал, открыл ту же закладку и прочитал строкой ниже той, на которой остановился в прошлый раз, тем же голосом:

— Проводы: столовая стаи. Табличку снял шкипер. Куртки: по стае. — Палец съехал ещё ниже, на другую запись, свежую. — «Королёк». Срок по возрасту: этот квартал.

Пока он ставил журнал на место, я увидел первую страницу: она была исписана другой рукой, старым почерком с нажимом, и строки в ней шли столбиком, как опись. Я спросил, что это. Кладовщик не ответил. Он снял журнал обратно, открыл первую страницу и прочитал её тем же голосом, каким читал про «Королька», не быстрее и не тише:

— Сдано: одиннадцать. Ядра навигационные, одиннадцать, по одному с борта. Принял сектор, печать, число. — Палец съехал на последнюю строку, написанную отдельно, другими чернилами. — «Чиж». Ядра нет с постройки. Подпись: шкипер.

Он закрыл журнал. Мири в ухе молчала, и молчала так, как молчит, когда считает не для меня. Одиннадцать бортов стаи когда-то ходили с ядрами, и ядра уехали по описи в один день, с печатью, и в стае про это помнили ровно так, как помнят про сданное: строкой. Двенадцатый шкипер написал «нет с постройки» и расписался, и строка эта лежала на первой странице семнадцать лет, и никто её не проверял, потому что проверять расписку старика на узле, где он расписывается, где пустят, никому не приходило в голову.

Кладовщик поставил журнал корешком наружу и вернулся к журналу выдачи, к моей строке. Я ждал. Он дописал строку и сказал, не поднимая головы, одно слово, которое у него, видимо, заменяло всё, что другие люди рассказывают:

— Увидишь.

Я взял блок и подумал, что в этом цеху даже смерть борта устроена по-человечески: тебя разбирают на живое, имя твоё ходит в документах, и какой-нибудь стажёр через пять лет уносит твою развёртку к себе в каюту, где она будет показывать тест-таблицу лучше новой. Донор не кончился. Донор переехал.

Сама сборка заняла вечер и была лучшим вечером за месяц. Ремонт без аварии, работа руками, у которой нет таймера: жанр настолько редкий, что я забыл, как он называется. Никто не умирал, ничего не горело, тариф не капал, очередность не давила. Я собирал узел проекции, как собирают, наверное, модели кораблей: медленно и с удовольствием, которое некому предъявить.