Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 25

Ужин Флюс в тот вечер сготовил горячий, двойной закладкой, по статье «люди». Примета кончается вместе с нарядом, это я тоже понял без перевода. За столом понемногу заговорили: сперва о завтрашней погрузке, потом о поверке кранов, потом Строп спросил у Циркуля что-то про его секундомер, и Циркуль ответил длинно и сварливо, и по кубрику прошёл первый за сутки смешок, осторожный, как первый ток по обесточенной линии. Никто не веселился. Проверяли, что цепь живая. Цепь была живая.

После ужина в кубрик заглянул человек с «Сороки», из тех, с кем Флюс ведёт свой натуральный обмен. Он не сказал ничего про наряд. Он поставил на стол банку зелени с их гидропоники, свежей, не по обмену, без встречной заточки, кивнул и ушёл. Флюс банку принял и в блокнот свой не внёс. Я видел его блокнот, туда вносится каждая добавка и каждый нож. Есть, выходит, и у натурального обмена статья, которая не ведётся, и называется она, наверное, так же, как всё сегодняшнее: не наше, доставят адресатам, холодному холодное, живым зелень.

Мёртвых за столом не поминали. У баек нет мёртвых, это правило я знал с большого аварийного, но только теперь разглядел его устройство изнутри: не потому, что забыли или боятся. Для них другое время и другое место, сказали мне тогда. Сегодня я видел это место, у дальнего пирса, в стороне от общих стоянок, и знал, что время у них теперь тоже своё, не наше, и что путать эти времена в цеху считается неграмотностью худшего сорта.

Ночью я не спал, и это была не бессонница, а решение.

Я сел к терминалу и досмотрел свою почту. Всю. Не «проверил входящие», это я делаю каждый день. Я открыл архив и пошёл по нему сверху вниз, до дна, включая старьё, которое досматривать не планировал никогда: служебные рассылки с каботажа, письма кубрика за весь год, приписки Марка к припискам, комбайновые саги Дэйва. Старые послания Таны я не пересматривал подряд, на это меня бы не хватило, но каждое открыл и проверил, что открывается, что кадр живой, что звук на месте. В одном месте, на давнем видео, где она моложе и табло за спиной ещё старого образца, я задержался на полсекунды дольше нужного и услышал «Работай, сынок», записанное три года назад и не ставшее от этого тише.

Мири всё это время молчала. Она умеет молчать по-разному, я знаю штук шесть её молчаний, от несогласного до ехидного. Это было правильное, то самое, которому она выучилась давно и которое включает, не спрашивая. Ни одной справки, ни одной сводки, ни одного «зафиксировано». Только под утро, когда я закрыл архив, она положила в журнал одну деловую строку и показала мне, что делает редко: наряд закрыт; наблюдения имелись, внесены не будут; не всё, что записано, надо перечитывать, и не всё, что случилось, надо записывать.

Я подумал, что это самая грамотная строка, какую я видел в документах, включая графу «чудо».

Тетрадь я в ту ночь тоже открыл. Подержал карандаш. Закрыл. Я уже знал, что тетрадь ест не только железо, но этому в неё было нельзя: не потому, что не влезет, а потому, что у этого другое время и другое место. Счёт остался прежним, и я впервые был доволен тем, что запись не состоялась.

Перед сном я сделал последнее дело: залез в настройки терминала и переставил уведомления на «немедленно». Раньше стояло «по расписанию», как у всех, кто бережёт сон. Теперь пусть будит. Пусть любое письмо будит меня среди ночи, я согласен, я подпишусь под каждым разбуженным разом.

Уже засыпая, я понял, что где-нибудь в зоне без покрытия эта настройка не изменит ничего: зона молчания настроек не спрашивает. Мысль пришла и ушла, не задержавшись, как служебная рассылка.

Утром был развод, и наряд был обычный, и наш грузовой кран ждал поверки. Я взял ключи и пошёл к крану.

Глава 9

Проектор

Петля В7 вошла в историю бригады как самая скучная за квартал, и это была лучшая новость месяца. Станционный мусоросборщик, полторы смены работы, дефектовка гидравлики захватов и замена двух магистралей. Про запах объекта я скажу одно: Флюс, поднявшись к нам с обедом, потянул носом и объявил, что готовить сегодня будет выше по вентиляции, а кто работал на захватах, тот ест в шлюзе. Жила заметила, что у мусоросборщика хотя бы честный запах, не то что у некоторых пассажирских, где пахнет духами поверх той же самой начинки. Владелец, присутствовавший при сдаче, счёл это философией и на всякий случай согласился.

Тотализатор разыграли без огонька: возраст угадали все, поломку все, в графе виноватых единогласно прошёл владелец, и даже спорить было не о чем. Владелец, узнав, что проходит по графе единогласно, поинтересовался, велик ли банк, и предложил внести свою гайку, раз уж всё равно виноват. Ему объяснили, что виноватые ставок не делают, конфликт интересов. Он ушёл, бормоча, что впервые слышит про контору, где у вины есть регламент. Циркуль назвал розыгрыш профанацией жанра и потребовал в следующий раз объект посложнее. Корд пообещал передать пожелание тем, кто ломает.

Расчёт за петлю лёг штатно. Кривая Марка на календаре над верстаком держала масштаб; я поставил очередную точку карандашом, как он завещал. Новостей от Таны не было, и по срокам им было ещё рано: обследование прошло, ответ шёл через зону четыре своим шагом, девять суток в один конец, и торопить лаг было занятием того же сорта, что торопить насос. Мири держала напоминание себе, не мне. Я делал вид. Она делала вид. Система работала.

После сдачи «Дятел» встал на плановую стоянку у станции: поверка кранов, бункеровка, три дня без нарядов. В цеху это называется передышкой, и я впервые за эпоху встретил передышку без подозрений. Раньше пауза означала, что где-то копится счёт, который мне предъявят. Здесь она означала, что наш грузовой кран пройдёт поверку, а люди выспятся.

Первое утро передышки ушло на грузовой кран «Дятла», к которому я пошёл с ключами ещё до В7 и от которого меня тогда отозвали на мусоросборщик. Поверка кранов занятие мирное: гоняешь механизм по всем режимам, слушаешь, пишешь. Кран оказался здоров, о чём я и доложил в журнал, а заодно нашёл в реестре его прошлогоднюю поверку и обнаружил, что её делал человек, который вместо «замечаний нет» написал «работает лучше меня». Подпись была неразборчива, дата стояла, документ приняли. Этот узел нравился мне всё больше: здесь даже в казённых графах кто-то жил.

Днём у трапа шёл обычный передышечный обмен. С «Поползня» приходили за заточкой, Флюс менял консультацию по тесту на банку смазки для своих ножей, с «Поползня» же пришли двое грундов менять свою смену на нашу, потому что у нас пирс ближе к столовой, и мена состоялась в три слова, из которых два были наши, а кто-то притащил Стропу на экспертизу трос сомнительной биографии, и Строп читал этот трос руками, как читают письмо из мест не столь отдалённых.

Чтение это стоило того, чтобы остановиться и посмотреть, и я остановился. Хозяин троса, моторист с «Клёста», стоял рядом и ждал вердикта с лицом человека, который вместе с тросом принёс на экспертизу себя. Строп держал бухту на весу, пропускал трос через ладонь, не глядя, и говорил. Не мотористу. Тросу.

— Висел. Долго. На открытом, под солнцем, вот тут прядь выгорела. — Ладонь шла дальше. — Потом лежал. В сырости. Тут ржа по сердечнику, не снаружи, а изнутри, значит, лежал в бухте, и бухта стояла в воде нижним витком. Год. — Дальше. — Потом его тянули. Не по делу. Рывком. Вот тут прядь села, а соседняя нет, значит, рывок был косой, с угла. — Ладонь остановилась. — А вот тут его перегнули. Через кромку. Острую. Один раз, но с весом.

— Это не я, — сказал моторист.

— Я знаю. — Строп посмотрел на перегиб против света. — Это левша перегибал, под левую руку, и торопился: тянул на себя через кромку, а кромка острая.

Моторист побледнел так, как бледнеют люди, у которых сменщик левша.

— Годен? — спросил он тихо.

— На растяжку годен, — Строп свернул бухту и отдал. — На тягу нет. На тягу он своё отвисел.

На тягу, как я понял, этот трос был уже не трос, а биография, и биографию на крюк не вешают. Моторист ушёл, прижимая бухту к груди, и я подумал, что завтра на «Клёсте» будет разговор со сменщиком, и что разговор этот Строп выиграл заочно, не сказав ни слова ни одному из двоих. Жила, стоявшая у трапа, загнула палец и ничего не сказала: байка была ещё не готова, но заготовка уже лежала.