Мальчик из Ямы 6: Три прыжка (СИ), стр. 17

Под кожухом обнаружились четыре анкера, у которых сорвало затяжку. Не удар сорвал: сорвал тот же удар, но по цепочке, через весь пояс, дальним эхом. Металл был цел, прибор был прав. Но ферма стояла на анкерах, которые держали её из вежливости, и первый серьёзный швартовочный толчок эту вежливость бы исчерпал. Циркуль долго смотрел на анкеры. Потом на меня. Потом достал свою тетрадь, толстую, с вложенными листками, и что-то записал, прикрывая плечом.

— Что пишем? — не удержался я.

— Не твоё дело, — сказал он мирно. — Но если тебе важно: пишу, что прибор меряет металл, а слушать, оказывается, можно ещё и конструкцию. Сорок лет мерил металл. Про конструкцию мне никто не сказал. Возможно, стеснялись.

Вечером, убирая прибор:

— Размечай ухом. Подтверждать буду наукой. Если разойдёмся, прав тот, кто ближе к пенсии.

— Это кто из нас?

— Это будет выясняться в каждом отдельном случае.

Мири прокомментировала дуэт, и в голосе её было столько же довольства, сколько иронии:

— Подвожу итоги дня. Уху засчитали победу по очкам. Прибору по науке. Мой вклад традиционно прошёл по графе «интуиция владельца». Я не в обиде. Я в графе.

— Твоя графа самая большая.

— Знаю. Поэтому и не в обиде.

Правку гнутых пролётов вёл Строп, и на перецепке тяжёлого пролёта я увидел его философию целиком, в развёрнутом виде, с доказательством.

Пролёт весил столько, что цифру не хотелось произносить вслух. Его требовалось снять с раненых опор, развернуть и уложить под правку, и делалось это в тесноте, между уцелевшими постами, где кран брал только под одним углом. Строп ходил вокруг пролёта полчаса. Трогал оттяжки, смотрел углы, что-то считал губами. Бригада ждала, не торопя: торопить Стропа на весе было так же не принято, как трясти хронометр. Потом он развесил такелаж, поставил две оттяжки, на мой взгляд, лишние, скомандовал, и пролёт снялся, развернулся и лёг так, как будто всю жизнь мечтал лечь именно туда и ему наконец разрешили. Лишние оттяжки оказались теми, что погасили рывок в середине разворота, о котором никто, кроме Стропа, не знал заранее.

— Дед мой раз на пролёте с весом силой поспорил, потом полгода одной рукой ел. — Строп снимал такелаж. — Груз не переспоришь.

Я записал бы это в тетрадь, но тетрадь осталась на борту, и я сделал то, что делают в цеху: повторил про себя трижды. Донесу.

Середина недели слилась в один длинный правильный день. Смены шли по двенадцать, а у меня по четырнадцать, потому что разметка опережала фронт и её нельзя было остановить: за мной по моим меткам шли резчики, за резчиками правка, за правкой Жила. Жила в эту неделю варила столько, что под конец разговаривала с электродами уже не ругательно, а устало-нежно, как со старой роднёй, и однажды я услышал, как она сказала шву «ну прости, четвёртый час вишу, рука не та», и шов, судя по контролю, простил. Строп снимал и укладывал пролёты один за другим, и станционные приходили смотреть на это отдельно, как на аттракцион: многотонное летает, гора шевелит кистью, тишина.

Мири работала конвейером, и конвейер этот снаружи был невидим полностью. Внутри он выглядел так: я иду вдоль фермы, она держит на слуху мои простукивания и параллельно гоняет по своим пакетам статистику этой серии поясов, и к моменту, когда я дохожу до типового слабого места, у меня в ухе уже лежит справка: на этой серии анкера сыплются по четвёртому посту, проверь четвёртый пост. Я проверяю. Сыплются. Снаружи это выглядит как чутьё. Изнутри это выглядит как библиотека с очень быстрой выдачей.

На третий день, в конце смены:

— За смену я выдала тебе одиннадцать справок, из них подтвердились девять. Обе неподтвердившиеся ушли в мою статистику как уточнение выборки. У меня всё учтено. Даже мои промахи работают на меня. Завидуй молча.

Котёл Флюса стоял на треноге у шлюза, кормёжка шла по аварийному тарифу, что означало плотно, горячо и без очереди, причём без очереди понималось буквально: на аварийных Флюс отменял всякий порядок подхода и кормил по принципу «кто с фронта, тот первый», определяя степень фронтовитости на глаз, по лицу и рукам. Станционные к середине недели начали подтягиваться к нашему котлу со своими мисками, сперва стесняясь, потом по расписанию, и котёл пришлось сдвинуть от шлюза, потому что пара грундов из такелажной службы станции, встав в очередь, заслоняла шлюз целиком, и Флюс кормил и их, невозмутимо увеличив закладку, а на вопрос начальника станции, по какой статье это провести, ответил фразой, которую я решил сохранить для потомков: «По статье „люди“. Она у меня всегда с запасом».

После смены бригада сидела вокруг котла, и начинались байки. Байки цеха оказались жанром со строгим внутренним уставом: рассказывались только истории про железо, смешные снаружи и страшные внутри, и чем страшнее было внутри, тем смешнее полагалось снаружи. Про экипаж, который полгода возил в трюме неучтённую цистерну, потому что «в описи нет, значит, и нас не касается», пока цистерна не напомнила о себе. Про механика, который на спор запустил машину с двадцать шестой попытки и потом неделю ходил знаменитым, пока не выяснилось, отчего она не шла с первой: он сам же в прошлый ремонт и поставил. Про буксир, который тащил баржу три недели не тем концом, и обе стороны стеснялись сказать.

Последнюю байку начала Жила, и начала неосмотрительно: при грунде. Грунд из станционной такелажной службы сидел у котла на перевёрнутом ящике, ящик под ним молчал из последних сил, и Жила, то ли не заметив соседа, то ли как раз заметив, загнула палец.

— Рассказывают, на одной перевалке узел надо было ставить в отсек, куда кран не пролезает. Стрела в проём не идёт, хоть ты её уговаривай. — Ещё палец. — Мастер смены садится писать акт о неисправности крана, потому что другой причины в бланке нет. Пока он пишет, приходит грунд, берёт узел на спину и ставит с размаху. — Ещё палец. — А контора потом искала, что в кране чинить, дольше, чем он ставил.

Грунд дожевал и поставил миску на колено. Кожа у него на руках в свете котла была как шлифованный бетон, со всеми порами, и ложку он держал двумя пальцами, как держат пинцет.

— Не спиной. — Голос был такой низкий, что котёл, по-моему, отозвался. — Спиной в потолок, ногами в палубу. По ладони.

— Это как?

Он показал, не вставая: ребро ладони, просвет в ладонь. Поднял узел на ладонь, под узел подсунули брус, постоял, поднял ещё на ладонь, подсунули ещё один. Так работает любой домкрат: шток идёт на свой ход, под груз кладут клеть, шток отдыхает. Разница была в том, что у этого домкрата шток был родной, и отдыхал он, привалившись к переборке. Кран в такой отсек не проходит по габариту. Грунд проходит, потому что сам себе габарит.

Строп, не поднимая глаз от хлеба, потратил одно слово:

— Подкладывали?

— Каждую ладонь.

Строп кивнул, и этим кивком байку приняли в цех. Я потом сообразил, почему спросил он именно это: если у живого домкрата соскользнёт нога, узел сядет на брус, и домкрат успеет убрать голову.

— А акт? — Жила пальцев не разгибала, ей нужен был конец.

Грунд подумал. Думал он так же, как поднимал: на ход, с отдыхом.

— Закрыли. Я кран смазал.

Котёл грохнул так, что начальник станции выглянул из шлюза проверить, не авария ли у нас. Жила разогнула пальцы разом и вынесла оценку:

— Врут.

Грунд протянул Флюсу пустую миску.

— Я там был.

— Всё равно врут.

Флюс положил грунду добавку, не спрашивая, по какой статье.

Потом очередь дошла до меня. Не по уставу, уставом байки не назначаются, а потому, что Жила посмотрела на меня через котёл и сказала «ну», и это «ну» было адресное.

Я начал про «Пеликан». Про то, как у нас на каботаже горел кормовой коллектор, и как изолента светилась, и как стармеха… На третьей фразе Строп, не поднимая глаз от хлеба, сказал одно слово:

— Железо.

Я не понял. Строп не стал объяснять, он вообще не объясняет, но добавил, глядя в котёл, то, что у него заменяет объяснение: