Он убивал только счастливых, стр. 4

На лежавшем в ящике планшете сохранилась синхронизированная история шести исходящих вызовов на номер без имени. Последние три были сделаны в 21:12, 21:17 и 21:23; ни на один не ответили. Филипп звонил так настойчиво только в одном случае — когда понимал, что теряет контроль. Эмма сфотографировала экран и позвонила инспектору Фельд. Пока ждала ответа, на её телефон пришло сообщение с неизвестного номера: «Ваш отец собирался поступить правильно. Простите, что он опоздал».

Ева попросила ничего не удалять и не отвечать. Через час они сидели на кухне, где на блюде лежали два зелёных яблока. Эмма хотела показать полицейской тетрадь отца, но открыла её и поняла, что перед ней списки расходов и деловых встреч. Между датами мелькало одно название: «Розенхоф». Возле него стояло странное слово — «вернуть».

— Что возвращать? — спросила Ева.

— Не знаю. Деньги? Чью-то вещь? — Эмма засмеялась коротко и безрадостно. — Самое ужасное, что вчера я думала: у нас ещё есть время. Он хотел рассказать мне что-то страшное, а я попросила его не торопиться. Это было первое доброе решение, которое я приняла по отношению к нему за много лет.

— Оно не стало плохим из-за того, что он умер.

Эмма посмотрела на инспектора с недоверием. Ева не походила на человека, который произносит утешительные фразы. Её голос оставался деловым, а ладонь лежала поверх раскрытого блокнота, словно женщина боялась случайно закрыть услышанное.

В тот день Эмма осталась в квартире до вечера. Она открывала окна, словно воздух мог избавить комнаты от аккуратности отца, и по очереди рассматривала документы, от которых при жизни старалась держаться подальше. Среди отчётов о пожертвованиях обнаружились письма к ней, так и не отправленные. В одном Филипп спрашивал, можно ли приехать на её свадьбу. Эмма не была замужем и никогда не планировала свадьбу. Письмо относилось к периоду, когда он получал новости из третьих рук и постоянно ошибался в подробностях. В другом он поздравлял её с окончанием университета и обещал не мешать строить карьеру. И то и другое было написано красивым почерком человека, который не рисковал услышать отказ.

На кухне Эмма случайно нашла фарфоровую чашку с отколотым краем. Она помнила её из детства. Мать никогда не разрешала выбрасывать чашки только из-за скола: «Если вещь пригодна, ей можно пользоваться». Отец считал это бедностью мышления и покупал новые сервизы. Теперь чашка стояла среди дорогого фарфора, бережно обёрнутая тканью. Эмма не знала, был ли это знак раскаяния или просто бессмысленная привычка. Её тянуло придумать красивое объяснение, и она почти рассердилась на себя за это.

Позже она перечитала сообщение с неизвестного номера. Слова «простите, что он опоздал» могли означать сожаление, угрозу или признание. Если бы их прислал убийца, почему он просил прощения? Если бы друг, почему не назвал себя? Она вспомнила себя в одиннадцать лет — в том возрасте она ещё верила, что взрослые говорят загадками потому, что владеют ответами. Сегодня загадки были всего лишь следами людей, которые не осмелились произнести имена вслух.

Эмма сложила неотправленные письма в отдельную коробку. Она не отдала их полиции: в них не содержалось ничего, относящегося к делу, и ей хотелось сохранить хоть что-то, на что не будет нанесена регистрационная наклейка. Потом позвонила Еве и уточнила, что готова предоставить телефон отца для полной проверки. Это решение стоило ей больше, чем участие в официальном опознании. Оно означало допустить чужих людей в последнюю частную часть его жизни.

У подъезда дежурила журналистка. За деревом напротив стоял высокий человек в тёмном пальто. При виде Евы он отвернулся, но Эмма успела разглядеть старый рубец у его подбородка. Человека она прежде не видела. Однако ей показалось, что он не следит, а ждёт, когда кто-нибудь наконец задаст ему правильный вопрос.

Позже, уже в управлении, Ева получила ответ о номере, на который звонил Крамер. Он принадлежал секретариату фонда Мартина Бреннера. Шесть вызовов, ни одного ответа. На другом конце знали, что Филипп не станет ждать до утра. Ева записала это, не приписывая пока никаких выводов. Возле записи поставила звёздочку. По дороге домой заметила пропущенное сообщение собственного сына: «Мам, всё хорошо, не звони поздно». Ей вдруг захотелось позвонить немедленно. Она не позвонила: сын просил обратного. Привычка уважать чужое молчание иногда была единственным, что оставалось от близости.

Глава 4. Вторая жизнь Ханны

Ханна Леман вымыла окна за два дня до прихода сына. В ноябрьской Вене это выглядело нелепо: мокрый снег быстро оставил на стекле следы, но Ханна не стала вытирать их снова. Она расставила стулья так, чтобы им не пришлось сидеть друг против друга, приготовила суп по рецепту матери и трижды меняла салфетки. Йонас не бывал в этой квартире восемь лет. Она представляла встречу сотни раз и всякий раз говорила в воображении слишком много.

Он пришёл в простой куртке, с пакетом апельсинов. Ханна хотела сказать, что он стал похож на отца, но воздержалась. Йонас поставил апельсины на стол и остался стоять.

— Я не пришёл выяснять, кто был прав, — предупредил он.

— Я тоже.

Они ели молча. Потом Йонас спросил, почему она уволилась из «Розенхофа» после пожара, и Ханна впервые не произнесла заученной фразы об усталости. Она сказала: «Потому что я там солгала». Йонас перестал держать ложку. За годы их ссоры он научился злиться на мать за множество вещей, но этого не ожидал.

Она рассказала о журнале дежурств, о подписи, которую поставила не в тот час, и о мальчике, который кричал возле запертого прохода. Никаких оправданий не прозвучало. В конце Ханна достала конверт, присланный Ингой Ройтер. Внутри лежала копия старого листа с фамилиями и краткой припиской: «У нас ещё есть возможность перестать быть соучастниками».

— Почему теперь? — спросил Йонас.

— Потому что раньше я боялась потерять всё. А оказалось, что давно потеряла то, ради чего стоило жить.

Он не простил её в ту минуту. Не обнял, не назвал мамой. Но, уходя, попросил оставлять свет в прихожей: он придёт ещё раз, с женой и маленькой дочкой. Когда дверь закрылась, Ханна опустилась прямо на пол. Слёзы пришли не от горя. Она плакала от внезапной возможности прожить остаток жизни, не придумывая каждый день новые объяснения старой лжи.

После ухода Йонаса Ханна не смогла уснуть. Она ходила по квартире и снимала с полок вещи, которые собиралась подарить внучке: деревянную птицу, серебряную ложку, свитер, связанный ещё прошлой зимой. Ей никогда не показывали девочку, и она почти боялась представить её лицо. Йонас говорил, что у дочери карие глаза, как у покойного деда. Ханна хотела спросить о каждом слове, но решила не торопить сына. Он долго жил без неё; её внезапное желание знать всё не давало ей на это права.

В спальне стояла коробка с вещами из «Розенхофа». Ханна когда-то забрала оттуда несколько игрушек, потому что не хотела, чтобы их выбросили после пожара. Маленький зелёный медведь был обожжён по лапе. Официально такие предметы не считались уликами и возвращались работникам после закрытия дела. Ханна годами держала медведя подальше от глаз, но ни разу не смогла выбросить. Теперь она взяла его и положила в пакет вместе с письмом Инги. Не для внучки. Для Томаса, если когда-нибудь он захочет забрать вещь сестры.

Перед тем как писать заявление, она сверила имена детей по выцветшей газетной вырезке. Из пяти имён два она не смогла сразу прочесть без очков. Эта случайная трудность стала страшнее воспоминаний о самом пожаре: дети постепенно исчезали даже из её памяти. Она решила записать о каждом что-то хорошее. Лена любила смешивать краски, Йоханна ела яблоки с солью, Пауль боялся больших собак, Лукас строил бумажные корабли, Амелия умела успокоить малышей, когда за стеной гремела гроза.

Она долго сидела над листом. Впервые обнаружила, что в ней сохранилось не только чувство вины, но и настоящая любовь к тем, кого она не защитила. Любовь ничего не оправдывала. Однако, возможно, именно она мешала совсем забыть правду. Она понимала: следующая попытка заговорить с фондом будет опасной. Но решение уже было принято.