Он убивал только счастливых, стр. 3

— Никаких оснований связывать ваш ужин с его смертью сейчас нет, — перебила Ева. — Вы сообщили важный факт. Этого достаточно.

Они разговаривали в маленькой комнате полицейского управления. На стене висели часы без секундной стрелки. Эмма всё время смотрела на циферблат, будто могла обнаружить в нём вчерашние двадцать четыре часа.

— Он сказал, что хочет в чём-то признаться?

— Да. Я подумала — про деньги, про маму. Я не стала спрашивать.

— Почему?

— Потому что впервые в жизни он не требовал немедленно его простить. Я хотела дать ему время.

Ева закрыла блокнот. В такие минуты ей становилось мучительно ясно, почему полицейским не следует обещать родственникам, что всё будет хорошо. Хорошо уже не будет. Можно только узнать, что произошло.

В кабинете её ждал Леонард Вайс. Он сидел у окна, придерживая пальцем уголок распечатанной фотографии, и смотрел на лицо Филиппа Крамера, словно пытался расслышать то, что осталось за кадром.

— Вы нашли что-нибудь? — спросила Ева.

— У него выражение человека, который перестал защищаться.

— Я спросила не об этом.

Леонард поднял глаза. Он был сухощав, аккуратен, с привычкой чуть наклонять голову, прежде чем возразить. Эту манеру журналисты однажды назвали профессиональной эмпатией. Ева считала её способом выиграть секунду.

— Фотография сделана меньше чем за четыре часа до смерти, — ответил он. — Я хотел бы понять, что её вызвало.

— Дочь. Они помирились.

— Или он считал, что помирились. Вы заметили, как она говорит? «Впервые поговорили». Это может означать разное.

— Леонард, нам нужна не рецензия на человеческие чувства. Нам нужна причина, по которой человек встретился с кем-то ночью, а потом умер.

Он улыбнулся — осторожно, чтобы не выглядеть оскорблённым.

В медицинском заключении пока не было уверенности, за которую так любят цепляться люди. Никакого единственного знака, позволяющего назвать преступление разгаданным. Были несоответствия между положением тела и описанием случайного падения, следы позднего посещения кабинета и сведения о том, что Крамер собирался вечером увидеться с незнакомым для семьи человеком. Ева знала, как легко соединить эти разрозненные обстоятельства в законченный рассказ и как трудно потом заметить, что сам рассказ не стал доказательством.

Она уже переживала такое расследование. Пять лет назад искала пропавшую молодую женщину, которую все считали сбежавшей от скучного брака. Муж был убедителен, рассказывал о жене с нежностью и раздражением, называя её непостоянной. Ева поверила не ему, а общей готовности соседей согласиться, что исчезновение можно объяснить характером. Через три дня женщину нашли в лесопарке. Муж не был виновен, но эти три дня привели к утрате следов. Тогда Ева пообещала себе никогда больше не принимать психологический портрет за карту действий.

Леонард был иным — образованным, точным, с репутацией человека, который замечает то, чего не видят другие. Однако его склонность завершать мысль прежде, чем появятся все факты, раздражала Еву ещё со времени их первой совместной экспертизы. Он слушал свидетеля две минуты, а потом произносил: «Теперь я понимаю». Ей всегда хотелось спросить: «А сам свидетель понимает?»

Она решила дать ему фотографию «Розенхофа» не только из-за связи с Крамером. Хотела увидеть его непроизвольную реакцию. Не как доказательство, а как повод задать вопрос. Но когда он на секунду замолчал над снимком, она почувствовала неприятную ясность: врач, который умел находить травму в чужом поведении, сам столкнулся с прошлым, которое предпочитал описывать профессиональными терминами.

— Что сообщает медицинский эксперт?

— Причину смерти ещё уточняют. Есть признаки внешнего воздействия, которые нельзя объяснить обычным падением. На стакане в кабинете обнаружен чужой отпечаток. Возможно, он принадлежит сотруднику, но человек, который был там поздно вечером, в журнал посетителей не записался.

— И вы вызвали меня, потому что он улыбался?

— Я вызвала вас потому, что его дочь упомянула старый благотворительный фонд. И потому, что на одной фотографии с благотворительного вечера есть вы.

Фотография лежала под другими бумагами. Ева вытащила её медленно. Восемь мужчин и женщин стояли перед длинным столом с бокалами. Подпись на обороте: «Розенхоф. Осенний приём. 2010».

Леонард посмотрел на снимок и почувствовал давнее, почти забытое раздражение, как если бы кто-то назвал его старым именем, от которого он уже отказался.

— Я сотрудничал с учреждением ещё до пожара, — сказал он.

— После пожара?

— И после тоже. Меня привлекли к экспертизе.

— Дело закончилось обвинительным приговором сторожу. Его сын называл другого человека у запертого выхода.

Леонард не ответил сразу.

— Дети в чрезвычайных обстоятельствах часто ошибаются в последовательности событий, — произнёс он наконец.

Ева пододвинула к нему фотографию.

— Это объяснение, — сказала она. — Я пока спрашиваю о фактах.

Вечером Ева попросила Феликса выяснить, кто работал в здании Филиппа после девяти часов. Список оказался длиннее, чем предполагалось: уборщица, техник по лифту, доставщик, охранник соседнего офиса. Преступление не любило литературной стройности. Реальные люди всё время проходили через чужие истории, не становясь персонажами драмы. Полицейским приходилось тщательно отделять их следы от тех, которые действительно объясняют смерть.

Охранник припомнил мужчину в строгом пальто, который поздно вечером поднялся на верхний этаж без записи в журнале. Он решил, что это гость хозяина: тот кивнул уверенно и прошёл через холл, не останавливаясь. Описание не давало надёжного опознания. Ева настояла, чтобы свидетелю не показывали фотографии подозреваемых прежде, чем будет проведена установленная процедура. Она уже видела, как слишком ранняя демонстрация одного лица делает память человека удобнее, но не точнее.

Медицинский эксперт сообщил, что смерть Крамера нельзя достоверно объяснить одним случайным падением. Следы борьбы были минимальны, но обстоятельства указывали на физическое воздействие другого лица. Специалист не называл конкретный способ преступления, пока лаборатория не завершила работу. Леонард попытался спросить, как выглядело лицо погибшего. Ева оборвала вопрос. «Я не хочу, чтобы выражение лица снова стало убедительнее экспертизы», — сказала она. Леонард ничего не ответил. Впервые возразить было нечего.

На фотографии Мартин Бреннер улыбался. Леонард помнил его молодым и неуязвимым, человеком, который мог войти в комнату и мгновенно убедить всех, что у происходящего существует благородная причина. Теперь Мартин стоял в верхней строке телефонных контактов погибшего.

— В деле была экспертиза, — сказал Леонард.

— В деле была ваша экспертиза.

За окном проехал трамвай. По стеклу медленно ползла дождевая капля; разделившись на две, она оставила между собой сухую полоску. Леонард почему-то смотрел только на неё.

— Вы хотите, чтобы я взял самоотвод?

— Я хочу, чтобы вы честно ответили на вопрос: есть ли что-то в той истории, о чём мне лучше узнать от вас, а не от прокурора?

У него было достаточно времени сказать правду. Ева не подгоняла его. Он всё-таки произнёс:

— Насколько мне известно, никаких нераскрытых обстоятельств не осталось.

Это была его первая ложь в новом расследовании. Остальные ещё могли не случиться.

Глава 3. Шесть пропущенных звонков

В понедельник Эмма впервые за семь лет вошла в отцовскую квартиру без желания немедленно уйти. Ключ ей передал пожилой консьерж. Он хотел рассказать, как любил Филиппа весь дом, но, увидев её лицо, замолчал. В прихожей пахло полиролью, кофе и дорогим одеколоном. Ни один из этих запахов не имел отношения к смерти; именно поэтому они казались невыносимыми.

На письменном столе стояла фотография, где Эмме было десять. Она помнила тот день: отец повёз её кататься на коньках, купил горячий шоколад, обещал никогда не пропускать её дни рождения. Через год он пропустил первый, ещё через год стал присылать секретаршу с подарком. На фотографии человек, которому она верила, обнимал девочку, не знавшую, как скоро её доверие окажется тяжёлым для обоих.