Он убивал только счастливых, стр. 5

Утром она позвонила нотариусу, записалась на встречу и начала составлять заявление для прокурора. Писала медленно, без красивых слов: «Я внесла ложные сведения в журнал. Это было сделано по просьбе господина Бреннера. Я знала, что боковой выход был закрыт». Вечером позвонил мужчина, представившийся помощником фонда. Сказал, что Мартин хочет поговорить конфиденциально и решить вопрос добровольной компенсации пострадавшим. Ханна ответила, что не будет больше заключать тайных соглашений. Мужчина сказал: «Тогда хотя бы выслушайте, что мы готовы признать сами».

Когда Ханна готовилась встретить человека из фонда, она достала простую тёмную блузку, в которой ходила на работу много лет назад. Потом передумала и надела домашний свитер. Ей больше не хотелось выглядеть достойным сотрудником. Если разговор действительно должен был помочь восстановить правду, собеседнику придётся выслушать её такой, какая она была — уставшей, испуганной женщиной, которая когда-то поставила свою подпись под ложью.

Перед визитом она позвонила подруге, работавшей в том же центре. Та попросила ничего не рассказывать полиции: «Зачем опять вскрывать старое? Детей не вернуть». Ханна ответила, что именно поэтому необходимо перестать использовать их смерть как удобную формулу. Подруга заплакала и повесила трубку. Ханна долго смотрела на телефон. Она не ожидала, что после решения говорить правда станет лёгкой. Напротив, каждый человек, к которому она обращалась, превращался в новое напоминание о потерянных годах.

На столе она оставила два документа. Первый — признание, адресованное прокуратуре. Второй — письмо Йонасу, в котором писала, что любит его и не хочет делать из любви оправдание. После её смерти нашли только второе. Сын прочитал его в присутствии Евы и попросил не включать текст в материалы, если в этом нет необходимости. Инспектор согласилась. Некоторые слова способны показать судьбу свидетеля, но не обязаны становиться частью уголовного дела, если не имеют к нему доказательственного отношения.

Ева Фельд узнала о смерти Ханны на следующий день. Дверь квартиры была заперта, признаков грубого проникновения не имелось. На кухне стояли две чашки, одна тщательно вымытая. Соседка слышала, как в половине девятого Ханна смеялась — громко, непривычно счастливо. Соседка решила, что вернулся сын. Но Йонас был в это время на работе, что подтверждали коллеги.

В ящике письменного стола остался чистый конверт с адресом прокуратуры. Самого заявления не нашли. Подоконник был влажным, за окном шёл мокрый снег. Ева долго смотрела на апельсины, собранные в вазу. Два успели покрыться едва заметными вмятинами от пальцев.

— Она ждала, что всё изменится, — сказал прибывший Йонас. — Вы понимаете? Впервые поверила.

Ева не стала обещать ему справедливости. Справедливость существовала не в форме обещания, а в форме ежедневной работы, в которой слишком много возможностей ошибиться. Она только попросила рассказать об их последнем разговоре до мельчайшей подробности. Йонас говорил долго. Когда произнёс имя Бреннера, инспектор не опустила глаз в блокнот: ей было важно запомнить, как человек произносит имя, которое до сих пор не боялся называть.

Глава 5. Профессиональный портрет

Леонард Вайс любил лекционный зал в Институте судебной психологии за возможность закончить любую мысль раньше, чем она будет оспорена. Слушатели не спорили с человеком, чьё имя стояло на обложках учебников. Они записывали его слова, иногда улыбались, иногда восхищённо переглядывались. Он понимал, как опасно привыкать к такому порядку вещей, и всё же привык.

В тот день занятие прервала Ева. Она ждала в коридоре, держа в руках пакет с двумя фотографиями. Леонард заметил различие ещё до того, как узнал имена: на обеих снимках лица людей, вскоре найденных мёртвыми, были расслаблены, как у тех, кто наконец избавился от тяжёлой ноши.

— Двое примирились с детьми, — сказал он. — Слишком явная повторяемость.

— Общая повторяемость у них пока другая. Оба работали с одним фондом в две тысячи десятом.

— Вы не доверяете психологии?

— Я не доверяю объяснению, которое нельзя проверить.

Он разложил фотографии на столике у окна. На первой Филипп наклонялся к дочери, на второй Ханна держала руку на плече сына. Леонард предложил осторожную гипотезу: преступник мог пережить травматическую утрату во время семейного праздника и теперь разрушал чужие примирения, будто восстанавливая справедливость. Он говорил уверенно, хотя не имел ни одного факта о детстве предполагаемого убийцы. Ева слушала, не прерывая. Когда он закончил, она положила рядом протокол осмотра квартиры Ханны.

— Признание исчезло. Не ценности, не деньги. Бумага, которую она собиралась отнести в прокуратуру.

— Психологический мотив не исключает практического.

— Не исключает, — согласилась Ева. — Поэтому проверим практический раньше.

Через два часа журналист Маркус Рот позвонил Леонарду. Он хотел комментарий для вечернего сайта. Эксперт сначала отказался, затем произнёс несколько фраз о «ритуализированном разрушении счастливого момента». В тексте появилась строка, которой он не говорил: «В Вене орудует Коллекционер счастья». Леонард позвонил журналисту с требованием убрать цитату. Маркус ответил, что заголовок уже разошёлся по лентам. «Людям нужно понимать, чего бояться». Леонард внезапно понял, что его осторожная гипотеза превратилась в зрелище, и не мог решить, больше ли его пугает искажение слов или тайное удовольствие от того, что о нём снова говорят.

На следующее утро Леонард получил письмо от студента с просьбой прокомментировать статью Маркуса. Студент восхищался «изящной моделью» преступника, который будто бы разрушает радость ради эстетического завершения чужой истории. Леонард прочитал письмо дважды. Модель действительно выглядела изящной. Ей не хватало только одного — проверенных фактов.

Он открыл конспекты своих лекций и наткнулся на собственную фразу: «Чем прекраснее объяснение, тем внимательнее следует искать исключения». Эти слова давно стали частью его публичного образа. На конференциях их цитировали, иногда с его именем, иногда без него. Теперь он понял, как легко произносить разумные мысли и не применять их в единственный момент, когда они могут повредить твоей гордости.

Ева прислала ему список обычных вопросов для свидетелей: кто назначил встречу, кто имел доступ к помещениям, какие документы исчезли, почему время смерти расходится с последними сообщениями. Никаких воспоминаний о счастливом детстве преступника. Леонард сначала почувствовал скуку, затем стыд. За каждой строчкой стояла работа, от которой невозможно уйти в красивую теорию. Он составил два отдельных листа — «известно» и «предполагаю» — и с удивлением увидел, насколько короче первый.

После обеда он снова связался с Маркусом. Потребовал исправить приписанную цитату. Журналист сказал, что уберёт прямую речь, но прозвище останется: оно уже стало общим названием серии. Леонард спросил, представляет ли Маркус, как родственники погибших слышат это словосочетание. Тот замялся и ответил, что его обязанность — интересовать аудиторию. «Интерес — не то же самое, что понимание», — сказал Леонард и прекратил разговор. Он был доволен собственной фразой. Лишь позднее заметил, что снова спрятался в удачный афоризм вместо простого требования напечатать опровержение.

На следующий вечер Мия пришла за книгами. Дочь стояла перед его полками и выбирала тонкие томики, как человек на распродаже чужих вещей. Она работала в редакции культурного раздела и не любила, когда отец называл это временным занятием.

— Ты снова в новостях, — сказала она.

— Я не давал интервью.

— Ты дал людям удобную историю. Им этого достаточно.

Леонард хотел возразить, что дочь всегда была несправедлива к нему. Но увидел у неё в руках книгу с его дарственной надписью, сделанной на её шестнадцатилетие: «Мии, которая всегда знает, что правильно». Тогда он гордился точностью формулировки. Сейчас впервые заметил в ней жестокость: маленький ребёнок, на которого возложили обязанность быть правым.