Император Пограничья 32 (СИ), стр. 43

— Бровь где оставил, Гуляев?

— На прошлой неделе, ваше благородие, на учениях, — огнемётчик расплылся в улыбке. — До свадьбы отрастёт.

— Отрастёт, — согласился брат. — А огнемёт к вечеру чтобы блестел.

Гуляев сиял по-прежнему, а спина у него выпрямилась сама. Брату хватало одной фразы, чтобы шутка кончилась и началась служба.

Я смотрел на горящее бревно и прикидывал уже не время боя, а затраты, и выходило, что уничтожение твари обходится связке куда дешевле, чем рыцарю. Ни один из троих с жезлами не присел и не утёр пота: на упражнение у них ушла малая часть резерва, остальное сделали свинец и алхимия Зарецкого. Рыцарь справился бы с Водяным в одиночку и красиво, только отдал бы на это полрезерва и потом сутки лежал бы пластом. Такого мага растят десять лет, и каждый год его выучки оплачен Эссенцией. Стрельцу с даром, и так знавшему службу, хватило полутора месяцев монастырских курсов, а снаряжение ему выдали со склада. Орден у меня один, а гнёзд средней руки, слишком крепких для роты Стрельцов, за год набиралось столько, что на каждое рыцаря не напасёшься.

Ту же задачу я когда-то решал и сам. Каждого моего хирдмана нужно было одеть в кольчугу и десять лет учить воевать. Терять таких людей в схватках со всякой лесной пакостью я не мог. Тогда я укреплял ими строй ополчения: хирдманы не давали копейщикам дрогнуть, а те делали остальное. Здесь эту роль играли трое с жезлами, а вместо копий были крупнокалиберные штуцеры.

Синеус вернулся ко мне, вертя в пальцах незажжённую самокрутку.

— Штаб даёт цель, — сказал он и достал из планшета сложенный лист. — Капитан Долматов!

Долматов подошёл, уже с новыми погонами на плечах.

— Северо-восточный рукав на ярославском участке, — брат отдал ему предписание. — Тот, что в декабре пометили красным. Выход завтра на рассвете, машинами. Буи Арсеньева стоят на рукаве с мая, тварь по ночам выходит на плёс кормиться, так что гнездо живо.

— Есть, — Долматов убрал предписание за отворот шинели и ушёл к строю.

— Девять месяцев оно ждало? — с ощутимым недовольством спросил я.

— Ждало, — Синеус наконец закурил. — Зимой тварь легла в ил и почти не выходила кормиться. Деревням она не грозила, поэтому рыцарей звать не стали, а отряд тогда ещё только собирался. Весной рукав разлился, и она могла уйти по любой протоке, гоняйся потом за тварью по всем болотам. Летом отряд доучивался. А теперь вода самая низкая за год: глубоких мест в рукаве не осталось, твари негде укрыться и некуда уйти, а до ледостава полтора месяца, так что брать её надо сейчас.

Колонны развернулись и пошли с площадки к машинам, в ногу, без команды. Капсюль побежал было следом, на полпути передумал и вернулся к брату.

Глядя вслед строю, Синеус про самокрутку, похоже, забыл: дым уходил в сторону, а столбик пепла рос. Я знал, о чём он думает. Ещё прошлой зимой он сам полез бы в этот рукав первым, с костяным клинком, выросшим из предплечья, и вылез бы последним. Завтра в ил полезут другие, а сам он со дня на день уйдёт туда, куда этот отряд не возьмёшь.

Я встал рядом с ним, плечом к плечу. Вдвоём мы смотрели, как последняя шеренга скрывается за отвалом.

— Теперь есть чем вскрывать нарывы, — сказал Синеус, не оборачиваясь. — Без Дитриха и без меня.

Говорил он ровно, только недокуренную самокрутку смял в кулаке, а потом отряхнул ладонь и повернулся к машине.

— Пока город молчит, съезди со мной на Ладогу, — сказал я ему в спину. — К Хильде.

Синеус обернулся, ничего не спросил и кивнул.

Глава 15

Сопки, за тысячу лет оплывшие и заросшие так, что чужой глаз принял бы их за обычные холмы, тянулись над Волховом цепью. Склоны поросли берёзой, уже облетавшей, и между стволами торчал сухой бурьян, а тропинку к гребню, похоже, протоптали одни козы. В Старой Ладоге, давно забывшей, чьи это могилы, про сопки рассказывали всякое, но охотнее всего про зарытое серебро: история о мертвецах живёт одно поколение, а история о кладе переживает всех, потому что мертвеца никто не надеется выкопать с прибылью. Приехали мы в последних числах сентября, вдвоём и без охраны, и, оставив машину у дороги, дальше шли пешком вдоль обрыва. С Ладоги дул сырой ветер, и Волхов внизу медленно нёс тёмную воду с плывущими по ней жёлтыми листьями.

Её сопку я узнал не по виду: она давно ничем не отличалась от соседних, а от деревьев, росших на ней при мне, не осталось даже трухи. Узнал я излучину. Река здесь поворачивала так же, как тогда, упираясь в противоположный берег, поднимавшийся тем же крутым откосом, по которому мы когда-то спускали к воде ладьи. На третьей сопке выше излучины хоронил своих род ладожского ярла, и там, рядом с отцом, я положил мою Хильду. Витой серебряный браслет я оставил у неё на руке. В первую зиму после свадьбы я трижды переделывал волчьи головы на его концах, пока волки не перестали походить на дворовых псов.

Ниже по течению, на берегу озера, она стала моей женой. В ту ночь Хильда смеялась, ветер с озера трепал её золотые волосы, вокруг гудели факелы сотен дружинников, а набравшийся Синеус едва не осрамился.

Ждать меня дома Хильда отказалась ещё на свадьбе и из походов всегда встречала меня на дороге.

Последние дни до нашей встречи я думал о том, как вечером лягу рядом с женой, прижав её к себе. Она начнёт расспрашивать, я стану рассказывать и, наверное, усну на середине, а утром она припомнит мне всё, на что я не ответил. Мне хотелось слушать её, уткнувшись лицом в волосы, и засыпать, чувствуя, как она устраивается удобнее у меня под боком. До дома оставался один переход, и я уже жалел часы, которые придётся потратить на дорогу.

В тот раз я заметил рыжую кобылу за поворотом тракта и, обернувшись к дружине, поднял руку, приказывая продолжать шагом, а сам послал коня вперёд.

Хильда ждала меня в седле, придерживая сидевшую перед ней Астрид. Дочь что-то кричала, размахивая рукой, но за стуком копыт я не разобрал ни слова. Потом я разглядел лицо жены. Хильда улыбалась. Широко улыбнувшись в ответ, я послал коня вперёд, уже не желая ждать до вечера. Остановив коня возле них, я спешился, снял Астрид и поцеловал в щёку. Она тут же потянула меня за рукав, собираясь что-то показать, а Хильда уже стояла рядом.

Я обнял жену, и она на мгновение прижалась ко мне лицом, прежде чем отстраниться и сунуть ладонь мне за ворот. Пальцы прошли по ключице и задержались на свежем рубце под левым плечом. Я наклонился, пытаясь её поцеловать, но Хильда отвела голову.

— Ты обещал прислать гонца, — сердито выдохнула она.

— Обещал.

Она ждала продолжения, глядя мне в лицо. Я провёл большим пальцем по её щеке.

— Прости.

Жена опустила глаза и снова ощупала рубец. Пальцы у неё совсем озябли. Взяв её за запястье, я осторожно вытащил руку из-под рубахи и зажал между ладонями.

— Давно здесь?

— С утра.

Уже вечерело. Я посмотрел на Астрид, возившуюся возле кобылы, потом снова на жену. Хильда попыталась высвободить руку, и я только крепче её сжал, согревая пальцы дыханием. Мне хотелось спросить, зачем она просидела здесь весь день, но я сам вчера гнал отряд до темноты, чтобы сегодня добраться до неё.

Дружина поравнялась с нами. Кто-то поприветствовал Хильду, она ответила, не отводя от меня глаз, и наконец чуть улыбнулась.

— Три новых. Плати.

Я поцеловал её, потом ещё раз, придерживая ладонью затылок. На третьем поцелуе она сама обняла меня за шею, и серебряный браслет проморозил кожу под воротом. Я прижал её к себе, чувствуя, как она перестаёт стоять на цыпочках и доверяет мне свой вес.

Накрыв ладонью её другую руку, так и оставшуюся у меня под рубахой, на рубце, я думал о том, что зимой начну учить Астрид фехтовать, раз уж обещал, и что до весны больше никуда не поеду.

Я поднял руку к вороту, туда, где тогда держал её ладонь. Под пальцами была кожа нынешнего тела, без того рубца, и накрывать было нечего. С рукой у ворота я и стоял на гребне, пока брат не поднялся следом.