Император Пограничья 32 (СИ), стр. 42

Синеус откинулся на спинку стула и покрутил тлеющую самокрутку в пальцах.

Под Псковом он повёл в катакомбы триста человек, и всё в том походе держалось на нём одном: приказы, связь и решение, куда идти дальше. Там их окружили. Наверх из трёхсот не выбрался никто, а его самого захватили. Через две жизни он пронёс это с собой, как старую рану, ноющую к непогоде.

Год назад и корпус держался так же, на нём одном. Каждую бумагу несли к нему и, не застав его на месте, откладывали, а стая тем временем подбиралась к деревням. Сейчас всё решил двадцатипятилетний мальчишка, и деревни этой стаи даже не увидели.

Перечитывая рапорт ещё раз, строчку за строчкой, он поймал себя на том, что ищет ошибку с упорством человека, которому она нужна. Реформу он затеял сам, ровно для того, чтобы корпус не зависел от одного человека, и вот добился своего. Он ждал, что ему станет легче, а вместо этого стало не по себе: выходило, что без командующего корпус обходится не хуже, чем с ним.

Днём в Посаде, пока Синеус курил наверху, брат поднялся от Коршунова с тем лицом, с каким когда-то объявлял поход, и велел ему наутро приехать: разговор будет долгий. Похоже, ему предстояла новая поездка, и в этот раз он знал заранее, что корпус его не хватится.

Он взял ручку и вывел на рапорте: «Утверждаю. Капитану Тимохину объявить благодарность с занесением в личное дело». Подумал и приписал: «Полковнику Дьякову тоже».

Работает!..

Синеус затушил окурок о край пепельницы, погасил лампу и пошёл спать. Впервые с прошлой осени он ложился вовремя.

Про Вердеполис я рассказал брату на другой день, по дороге на полигон: приехав утром ко мне в Посад, он пересел в мою машину, и дальше мы ехали вместе. Синеус дослушал не перебивая, согласился сразу и спросил только, когда выезжать. Этого я сказать не мог: предложение фактории ушло накануне вечером, и ехать предстояло, как только город ответит. Пока Коршунов расписывал операцию, нам с братом оставалось разбирать дела, накопившиеся за время поездки. Сначала мы собирались провести смотр нового отряда, который должен был чистить гнёзда Бездушных без рыцарей Ордена.

Полигон лежал на старом выгоне, в десяти километрах за Гавриловым Посадом, а испытаниями на нём ведал Вахлов, специалист по минному делу и бывший сослуживец Грановского. С трёх сторон выгон закрывали отвалы, поросшие березняком: глину здесь брали ещё до того, как Посад опустел, почти четыре века назад. От тех же работ остались три глубокие выработки, давно залитые водой. Зимой и весной сюда били копии детройтских установок, оставив в бурой земле воронки, оплывшие с тех пор по краям.

Приехали мы к восьми утра. В тени валов на траве ещё белел иней, над ближней выработкой висел туман, а берёзы на отвалах пожелтели до последнего листа.

Синеус вылез из машины первым и, прежде чем поздороваться с офицерами, наклонился к рыжему псу с рваным ухом, выбежавшему из-за будки Вахлова и деловито обнюхавшему брату сапоги.

— Капсюль, — представил пса подоспевший Семён, плотный, в ватнике поверх мундира. — Рвануло тут как-то по весне, а он даже ухом не повёл, только чихнул. Так и прозвали.

— Правильное имя, — одобрил Синеус и выпрямился, потрепав пса по загривку.

Глядя на них, я вспомнил пса Гейра, в прошлой жизни каждый вечер отвоёвывавшего у брата место у костра. О нём мы оба молчали до сих пор.

Строй ждал на площадке между отвалами: сто пятьдесят два человека в две колонны. Слева стояли одарённые Стрельцы, шесть десятков ветеранов корпуса, обученных боевой магии в двух первых выпусках монастырских курсов. У каждого на поясе висел жезл, за спиной автомат, и было видно, что ни то ни другое им уже не в новинку. Справа стояли усиленные, девяносто два Стрельца, отобранных по всем полкам корпуса и прошедших полный комплекс улучшений Зарецкого. За плечами у них висели штуцеры, на груди патронташи вперемешку с плоскими склянками зажигательного геля. Отряд выстроили к нашему приезду, и «смирно» люди стояли уже с четверть часа. В левой колонне кое-кто переминался с ноги на ногу, правая не шевелилась вовсе, и пар от дыхания поднимался над ней реже.

Перед строем стоял сержант Долматов, коренастый, с аккуратно подстриженными усами и волосами цвета соломы, в шинели, затянутой без единой складки. Девять месяцев он по одному человеку собирал и тренировал отряд, прозванный в штабе «Кулаком», отмечая галочками фамилии на своём разлинованном от руки листе. Сегодня он сдавал мне готовую работу.

В декабре, на монастырском плацу, я решил для себя, что дам ему чин под должность, когда будет что принимать. Принимать что нашлось, и радовало меня это сильнее, чем я собирался показывать.

— Сержант Долматов, ко мне.

Он подошёл строевым шагом и остановился в двух шагах.

— Ваше Высочество, сержант Долматов по вашему приказу прибыл!

— За создание и подготовку отряда, — сказал я так, чтобы слышала вся площадка, — сержант Долматов производится в капитаны.

Адъютант подал погоны. Долматов принял их осторожно, обеими ладонями, и усы у него дрогнули.

— Служу Отечеству, Ваше Высочество! — ответил он ровно, и только на последнем слове голос его подвёл.

Вернувшись к строю, он скомандовал «вольно» на полтона ниже обычного, и полторы сотни человек выдохнули разом, так что над колоннами поднялось облачко пара. Улыбку я спрятал не сразу.

Сержант без рода и герба стал капитаном перед строем, и никто здесь не назвал бы этот чин незаслуженным: каждого из этих людей Долматов отбирал сам и брал за дело, а не по знакомству, так что по той же мерке получил повышение и он.

На краю площадки, у отвала, стоял Вернер с двумя рыцарями Ордена Чистого Пламени. Приехав посмотреть на своих учеников, саксонец первым стянул шапку, а за ним и оба соратника. Полтора года назад Вернер с Долматовым едва не сцепились на плацу из-за автомата, а теперь грузный ортодокс стоял с непокрытой головой перед новым капитаном.

Связку показывали на ближней выработке. Вахлов натянул поперёк неё трос от лебёдки, и под водой на нём ходила мишень: дубовое бревно, обмотанное сыромятной кожей в несколько слоёв. Слои по очереди сушили над огнём и мочили, пока кожа не задубела до твёрдости рога. На Рыбинском похожая хрящевая броня Водяных с дальней дистанции держала даже крупнокалиберную пулю. Посреди выработки покачивался буй Арсеньева с лампой на макушке.

— Начинайте, — кивнул я Долматову.

Капитан свистнул. Вахлов налёг на рычаг лебёдки, мишень пошла под водой поперёк выработки, и лампа на буе мигнула красным.

Первым к воде вышел молодой криомант с левого фланга. Когда-то он обморозил уши до пузырей. Он вскинул жезл, и поперёк глубокой части выработки поднялась ледяная гряда в рост человека, отрезав мишени дорогу на глубину. Дождавшись, пока двое усиленных плеснут в воду гель из склянок, гидромант повёл рукой над поверхностью. Вода пошла к мелководью вместе с мутной взвесью, Вахлов стравил трос, бревно вынесло на отмель, и на нём заблестел гель. Второй криомант выдохнул на бревно, и за один удар сердца кожа промёрзла насквозь.

Дальше работали усиленные. Четверо со штуцерами выстрелили почти разом, и хрупкая обмотка брызнула осколками, как битый лёд. Двое с огнемётами шагнули вперёд, и гель вспыхнул синевато-рыжим пламенем, не гаснущим даже в воде. Под расколотыми слоями кожи занялась древесина.

Вахлов щёлкнул крышкой часов.

— Сорок секунд, Ваше Высочество.

Порядок совместных действий взяли из устава фон Зиверта для смешанных групп. Комтур писал его под рыцарей и Стрельцов, а здесь место рыцаря занял Стрелец с даром.

Подойдя к Долматову, Вернер проводил хмурым взглядом криоманта с обмороженными ушами и буркнул через плечо:

— Жезл он держит не хуже моего послушника на втором году учёбы.

— Твоя школа, — отозвался капитан.

Саксонец фыркнул, но спорить не стал.

Синеус тем временем прошёл к правой колонне и остановился перед огнемётчиком, у которого на месте левой брови пробивалась рыжая щетина.