Император Пограничья 32 (СИ), стр. 38

Коляску Свена впервые за четырнадцать лет поставили не у прохода, где удобнее подъехать, а на место наследника во главе семейной стороны стола, по правую руку от отца. Направляясь к своим скамьям, ярлы кланялись ему раньше, чем младшему брату, сидевшему рядом. Василису посадили не с гостями из Содружества, а возле жениха. На этой стороне у Эрикссонов сидела только родня, и двор это знал: наклонившись к мужу, жена одного из ярлов что-то зашептала, не сводя глаз с княжны. Утром конунг благословил сына за закрытой дверью, а вечером объявил об этом всему залу, не сказав ни слова: хватило того, где он посадил невесту Сигурда. Меня Эрик усадил по левую руку от себя, Синеуса рядом со мной, а Полина, Хоакин, алхимик и артефактор сидели дальше, между офицерами Лесных Стражей.

Когда все расселись, Эрик поднялся с кружкой в руке, и зал затих. Тост был коротким:

— За павших.

Шведы встали разом, с грохотом отодвинув скамьи. Это была поминальная чаша, и пили её молча и до дна, не произнося «skol [1]», а пустые кружки ставили на стол без стука. Свен встать не мог. Он поднял кружку над головой на вытянутой руке, чтобы её было видно над плечами стоящих, и опустил, только когда сел отец. Я пил вместе со всеми. За первую жизнь я поднял таких чаш больше, чем мог сосчитать, и за каждой стояли люди, ходившие в бой под моим началом. В отцовском зале для павших оставляли место на скамье и ставили перед ним полную кружку, и до утра туда никто не садился. Здесь пустых мест не оставляли, но по лицам вокруг было видно, что каждый пьёт за человека, которого знает по имени.

Со второй кружкой конунг медлил. Потом сказал:

— За Ингрид.

В зале стало тише, чем после первой чаши. Двор знал, что после смерти королевы Эрик ни разу не назвал её за столом. Ярлы переглядывались, не понимая, почему он заговорил о ней именно сейчас, и ответ был только у семьи и у меня. Все эти годы конунг считал, что жену унесла болезнь, и винил себя в том, что не уберёг её. Несколько ночей назад у восточной стены он узнал правду: Ингрид умерла, спасая сына, а теперь этот сын сидел за его столом живым и скоро должен был пойти. Её жертва оказалась не напрасной, и потому Эрик смог произнести её имя вслух.

Сигурд вскочил первым, закинул руку брата себе на плечо и рывком поставил его на ноги. Свен повис на нём всей тяжестью, держа кружку в свободной руке, и на лбу у него выступил пот, но эля он не расплескал. Эльза поднялась последней. Кружку она взяла не сразу, а когда поднесла к губам, по элю пошла рябь. Дождавшись, пока все трое детей будут стоять, конунг выпил. В свете очага Эрик казался старше своих лет, однако, сев на место, велел подавать горячее ровным голосом.

После двух чаш зал понемногу оттаял. Первым голос подал Бьёрн. Он поднялся во весь свой рост, и соседи-офицеры придержали кружки, опасаясь, что он их опрокинет.

— Князь! — фитомант легко перекрыл голосом шум зала. — Я видел со стены, как твой дракон давил драугров. За него списываю тебе с долга сотню тысяч саженцев. Больше не проси.

— Пролив он вам отстоял, — со смехом возразил я. — Это стоит двести.

— Был бы дракон деревянный, списал бы двести, — Бьёрн сел, и скамья под ним скрипнула. — А за камень сто.

— Сто пятьдесят, а следующего сделаю деревянным.

— Ладно, — фитомант огладил бороду. — И то за красоту зверушки.

По залу прокатился смех, и даже ярлы заулыбались в бороды. Торговался я с азартом, не испытанным ни на одних переговорах о княжествах. По тому, как довольно щурился Бьёрн, я понял, что уступил он не мне, а дракону.

— Отец, ты слышал? — заметил Свен, когда смех стих. — Саженцы теперь меряют драконами. Придётся заводить в казённых книгах новую графу. — Это хоть нам саженцы, Бьёрн?

— Нет, Свен, Детройту, — невозмутимо отозвался здоровяк.

— Так чего ж ты так торгуешься, как бабка на рынке⁈ — изумился кронпринц.

— Из принципа!

Дальше по столу Хоакин развлекал соседей рассказами о любивших его женщинах, и список у него выходил длиннее, чем у иного короля.

— А шведские дамы, Ильдар, друг мой, это отдельная поэма, — испанец поднял палец. — Таких красавиц я не встречал ни в одном порту Средиземного моря. Иберийка говорит глазами, а здешняя молчит так, что хочется ей отвечать.

Ильдар, молодой алхимик Зарецкого, слушал, подперев щёку кулаком. Простояв всю дорогу через Балтику у леера с позеленевшим лицом, сейчас он налегал на эль и наконец выглядел человеком, которому хорошо. Когда испанец ненадолго умолк, алхимик поднял кружку за Балтику, так и не убившую его, и выпил до дна. Горничная, красневшая до ушей от поклона Хоакина в галерее, подошла к ним с кувшином. Испанцу она налила без просьбы. Ладонь она на мгновение задержала у него на плече. Хоакин, не прерывая рассказа, назвал её по имени, и девушка снова покраснела, только теперь ещё и улыбнулась. Я за эти дни никого из прислуги толком не разглядел, а испанец успел познакомиться, причём, судя по её улыбке, не за ужином.

Когда смех улёгся, Эрик постучал кружкой по столу.

— Утром мой мастер осмотрел северную стену, — объявил он на весь зал и поманил кого-то рукой. — Иди сюда, скажи сам.

Из-за дальнего стола поднялся коренастый седой швед с широкими ладонями каменщика и подошёл к конунгу. Под взглядами ярлов он смутился, как подмастерье на первом смотре, и заговорил, глядя на свои руки:

— Я проверил шов, сращённый княжной под огнём. Раствора там нет, камень стал сплошным, и трескаться ему негде. Новый шов крепче старой кладки, конунг.

Совсем недавно этот мастер, постояв с Василисой у трещины, отложил работу на потом, а теперь сам учился у неё. Княжна выслушала похвалу, не опуская глаз, и кивнула старику: мастер мастеру. Цену себе она знала и скромничать не собиралась. Смущение выдавали только порозовевшие кончики ушей. Сигурд рядом с ней не проронил ни слова, но так сиял, что сосед-ярл, усмехнувшись, подвинул ему кувшин.

Потом заиграли скрипки и никельхарпа, и столы у стены сдвинули, освобождая место для круга. Эльза вышла из-за стола и протянула руку Василисе. При встрече она долго и молча разглядывала княжну, а теперь сама позвала её в северный танец. Танцевали по кругу, взявшись за руки, с притопом на каждом третьем шаге, и Эльза шёпотом считала для гостьи. Сбившись почти сразу и наступив соседке на ногу, Василиса первой расхохоталась над собой, а следом засмеялся весь круг, только не над ней, а вместе с ней. Эльза, не отпуская её руки, показала шаг ещё раз, медленнее, и вскоре княжна уже притопывала в лад с остальными, раскрасневшаяся и счастливая. Сигурд смотрел на них и молчал, забыв о кружке. В том же кругу танцевала светловолосая девушка в тёмно-зелёном платье, с косой, уложенной вокруг головы.

Ближе к полуночи зал запел. Начал кто-то из офицеров Бьёрна, и песню подхватили за всеми столами, отбивая такт кружками. Пели старые строфы о том, что гибнет скот и умирают родичи, что и сам человек смертен и только слава того, кто её заслужил, не умирает никогда. На Севере их поют на каждом пиру, но после чаши за павших они звучали не только как застольная песня.

На втором куплете в общем хоре прорезался голос Синеуса. Я не сразу понял, чем он отличается от остальных. Брат пел те же строфы словами нашего детства. Шведы вокруг пели по-нынешнему, а он несколько строк вёл старые слова поверх, но, спохватившись, стал петь как все.

Сосед Синеуса, седой ярл с серебряной цепью на груди, уставился на него.

— Откуда русский барон знает старые слова? У нас так уже никто не поёт.

— Шведская ветвь Пожарских, — Синеус пожал плечами. — Прадед пел эту песню, когда напивался, а напивался он часто, так что слова я выучил раньше азбуки.

Оценив ответ, ярл хлопнул Синеуса по плечу. Я незаметно толкнул брата коленом, и он, не поворачивая головы, ответил тем же. Последний раз он пел эти строфы за отцовским столом тысячу лет назад. Сегодня он пел их снова, и, слыша по его голосу, что брат дома, я был за него рад.