Император Пограничья 32 (СИ), стр. 39

Допев, Синеус поднял кружку и посмотрел вдоль стола на Полину. После стычки на корвете они разговаривали друг с другом с ледяной вежливостью, а потом вместе работали над Свеном. Полина помедлила и подняла свою. Выпили они, не сказав ни слова, и тут же оба отвернулись, делая вид, что ничего не произошло. Я сделал вид, что ничего не видел.

Ещё позже, когда зал шумел уже сам по себе и никто не следил, кто с кем говорит, мы с Сигурдом пересели поближе к Свену. Допивая вторую кружку эля, принц смотрел на другой конец зала, где всё ещё кружился танец.

— Видите ту, в зелёном? — спросил он, не поворачивая головы. — Ингеборга Ульриксдоттир, дочь ярла Ульрика. Его земли лежат в Вермланде, у самого Венерна.

— На пути твоего канала, — заметил я.

— На пути моего канала, — согласился Свен. — Она мне нравится, и давно, а я ни разу к ней не подошёл. Вслух я говорю об этом впервые.

Сигурд медленно поставил кружку на стол и повернулся к брату.

— Почему?

— Муж в коляске — это крест, братец. Нести его, а вернее катить, пришлось бы ей, а не мне, — Свен хмыкнул над собственным каламбуром и оторвал взгляд от танца. — Вешать его на неё я не хотел, поэтому молчал. А теперь вы все взялись ставить меня на ноги. Выходит, молчать мне больше незачем.

Я посмотрел на одного брата, потом на другого. Младший за свою любовь дрался и готов был ради неё отречься от трона. Старший свою отпустил, чтобы её не ранить. Любили оба всерьёз, только по-разному.

На другом конце зала Ингеборга, заметив, что Свен на неё смотрит, улыбнулась ему.

— Ну вот, — Свен повертел в пальцах пустую кружку. — Теперь мне предстоят переговоры с ярлом Ульриком. Надеюсь, за дочь он запросит меньше, чем за право копать канал по его земле.

Сигурд расхохотался так, что на него оглянулись из-за соседнего стола.

Свечи в люстрах оплыли до середины. Бьёрн спал сидя, привалившись спиной к стене и уронив голову на грудь, и офицеры обходили его на цыпочках. Хоакина за столом уже не было, горничной в зале тоже.

Я отодвинулся от стола и посмотрел на зал. Потомки Хакона Одноглазого, не пошедшего с нами на восток, праздновали в его доме победу, и я сидел у них за столом. Братья Эрикссоны смеялись, сдвинув головы. Возле меня Синеус скармливал остатки оленины лохматой собаке, уже где-то вызнав её кличку. Третьего брата за этим столом не было. Обруч, выкованный для него отцом, лежал у меня в дорожной сумке. Грусть от этой мысли была светлой, и делиться ею ни с кем не хотелось. Я молча поднял кружку за Трувора и отпил.

Наутро после пира Сигурд вышел во двор, когда над гаванью ещё лежал туман. Лёг он далеко за полночь, а проснувшись затемно, больше не заснул. Присев на корточки у крыльца перед своей розой, принц раскрыл складной нож.

На рассвете он постучал в дверь отцовского кабинета. Сад матери не трогали по приказу конунга, и без его слова Сигурд не вырвал бы оттуда ни одного куста. Решился он ещё на пиру, когда отец поднял чашу за мать: раз её имя снова звучит вслух, то и просьбу о её саде можно произнести. Эрик уже сидел за столом и, пока сын говорил, смотрел не на него, а в окно, выходившее во двор. Конунг долго молчал, а ответил коротко:

— Розы бери. Плющ оставь.

Сигурд не стал спрашивать почему.

Разросшаяся за четырнадцать лет роза поднималась выше колена, и на ней ещё держались последние цветы. Сигурд выбирал летние побеги, успевшие одеревенеть у основания, и срезал их наискось, оставляя на каждом черенке по три глазка. Шипы цеплялись за рукав и царапали запястье. Положив двенадцатый черенок на мокрый платок к остальным, он заметил, что всё это время почти не дышал. До сегодняшнего дня он эту розу ни разу не резал, а только берёг.

Почувствовав затылком чужой взгляд, Эрикссон поднял голову. В окне нижней галереи стояла Эльза, кутаясь в серую шерстяную шаль. Она не отпрянула от стекла и не помахала ему, и Сигурд понял, что сестра стоит там давно. Четырнадцать лет назад она каждое утро таскала сюда садовую лейку, слишком тяжёлую для маленькой девочки. Держа её обеими руками, Эльза обходила засохшие кусты, проливала воду себе на ботинки и вытирала глаза рукавом. Утешить её он тогда так и не сумел.

Вода ничем не могла помочь, и теперь Сигурд понимал почему. Фитомантию он унаследовал от матери и знал, чего стоили её морозные розы, цветущие даже в январе, когда гавань затягивало льдом. Куст, цветущий круглый год, тратит больше, чем берёт из земли, и нехватку мать каждый день восполняла своей силой. Вложенного ею запаса хватило ещё на два месяца после похорон, а когда он кончился, оставшиеся без её силы кусты почернели за неделю. Сигурд скоро уедет с Прохором, теперь уже послом, и сад останется на Эльзе: фитомантия досталась от матери и ей, только проснулась уже после того, как розы погибли. Держать их в цвету среди снега, как мать, сестре было незачем: зимой новые кусты будут спать, как обычные, а весной Эльза их разбудит. Нужно было только, чтобы мороз не добрался до корней.

Мёртвые кусты вдоль восточной стены выходили из грядок без труда: гнилые корни ломались в пальцах, и Сигурд сносил чёрные стебли в кучу у колодца. Старую землю он тоже не собирался оставлять. Этому его научила мать, когда восьмилетним мальчишкой он помогал ей выкапывать погибший куст: там, где умерла роза, новая не приживётся, и землю под неё надо сменить. Только одной свежей земли было мало: корни следовало увести глубже, подальше от мороза, а под грядками начинался камень, поддающийся только геоманту.

Голицына вышла во двор, когда принц выдернул последний куст. На ней была старая рабочая куртка, в которой она спускалась в угрюмскую шахту. Тёмные волосы княжна стянула в хвост и на ходу закатала рукава до локтей. Опустившись на колени у первой грядки, Василиса закрыла глаза и положила ладонь на сырую землю, и Сигурд ощутил подошвами короткий толчок, ушедший в скалу.

— Тут на ладонь, — определила геомантка. — Дальше гнейс, тот же, что под северной стеной, только слои здесь стоят почти отвесно.

— Это плохо?

— Лучше и не придумаешь. Вдоль слоёв гнейс колется легче всего, а раз они стоят отвесно, то и щели пойдут вниз. Корни уйдут по ним вглубь, а не будут ползать по камню вбок.

Одним движением ладони Голицына сгребла старую землю в тёмный вал у колодца, рядом с мёртвыми стеблями. Потом камень под грядкой зашуршал и начал крошиться на глубину локтя. Сигурд смотрел, как серая скала превращается в рыхлую землю цвета ржаной муки. Полевой шпат Василиса переводила в глину, удерживающую воду, кварц оставляла песком, чтобы земля не заплывала, а слюда блестела в ней, как рыбья чешуя на прилавке. Глубже камень она дробить не стала.

— Навоза из гнейса я тебе не сделаю, — предупредила девушка, отряхивая ладони. — Это уже к вашим садовникам.

Сигурд не выдержал и рассмеялся.

Двенадцать грядок она прошла одну за другой. На последней у Василисы на висках выступил пот, и, поднявшись, она по-кошачьи потянулась, выгнув спину.

Воткнув первый черенок в новую землю у самой стены, Сигурд закрыл глаза. Черенок спал, и сока в нём почти не было. Принц разбудил его силой и направил рост сперва вниз, где из среза проклюнулись белые корешки и потянулись в щели, оставленные Василисой, а потом вверх, к глазкам, и те набухли и лопнули, выпустив красноватые листья. Силы это почти не требовало, но к восьмому черенку у фитоманта задрожали руки: в последний раз он растил розы в этом саду вместе с матерью. Княжна молча встала у него за спиной и положила ладонь ему между лопаток. Последние четыре черенка он вырастил, чувствуя сквозь рубашку её тепло.

Открыв глаза, Сигурд увидел вдоль восточной стены ряд кустов ему по колено, покрытых бутонами. Белые лепестки с голубой каймой разворачивались медленно, один за другим. Ветер с гавани пронёс через двор горьковатый медовый запах: так пахли руки матери, когда она возвращалась из сада. Проходя прежде мимо мёртвого плюща, Сигурд лишь смутно угадывал что-то похожее. Серые плети по-прежнему висели над розами до самого третьего этажа.