Повелитель Стихий. Том 2 (СИ), стр. 27

И в этом разрезе жил ветер. Он входил в расщелину с одной стороны, сжимался в каменной горловине и вырывался с другой с рёвом, от которого подрагивал снег на соседних уступах. Идеальное место для медитаций.

И общеизвестное.

Про него имелась информация в открытых источниках, поэтому я и решил сюда завернуть. Однако непроходимая местность и стаи горных птичек значительно снижали привлекательность расщелины для простых обывателей.

— Пришли, — я скинул рюкзак.

— Учитель… — Тобиас ошеломленно смотрел на трещину. — Мы будем тренироваться… Здесь⁈

— Ага, — подтвердил я. — Давай, доставай экстракт.

— Сейчас! — ученик просиял, стянул свой рюкзак, повозился с креплениями… и выкатил на снег бочонок.

Я моргнул. Бочонок остался на месте: пузатый, окованный, с армейским клеймом на крышке и латунным краником сбоку.

— Тобиас? — непонимающе посмотрел я на гордо улыбающегося толстяка.

— Экстракт, — невозмутимо сообщил он. — Вы же тоже будете тренироваться! Поэтому я решил взять на двоих. И мама сказала, что хороший экстракт лишним… ну, то есть что его должно быть много!

Сил на хоть какую-то реакцию уже не оставалось, так что мысленно махнул рукой. Вся эта семейка меня доведет до белого каления. У Веноторов определенно имелись свои представления о дозировках.

И зачем я только просил флакон за ученичество? Знал бы, взял ещё на десятко брусков чиза больше.

С другой стороны, добро уже лежало передо мной, оплаченное чужой семьёй и доставленное сюда на горбу самого дарителя. Грех жаловаться.

— Хвалю за запасливость. Устраивайся у дальнего края, где рёв потише, а то ещё сдует вниз. Задача — почувствовать то же чувство в реальном мире, которое появляется у тебя, когда ты черпаешь силу в сопряжении. Хотя, думаю, твои наставники должны были тебя научить базовым основам медитации. Понадоблюсь — ори. Впрочем, это ты умеешь лучше всего.

Себе же я выбрал уступ у самой горловины, где поток воздуха бил плотнее всего. Пока что бочку толстяка не трогал — достал флакон, который он передал мне в первую нашу встречу в «оранжерее».

Глоток. Экстракт отдавал талой водой с горчинкой, и был не очень приятен на вкус, но деревцо в сопряжении заметно оживилось. Тело наполняло легкость и воздушность — стихийная сила из экстракта перетекала в сопряжение, смешивалась с водой в озере, и вытекала обратно.

Затем двинулся к горловине. Несмотря на третью грань сродства, это было не так просто, как могло бы показаться. Ветер громко ревел в ушах и трепал длинные полы одежды. Однако если бы не уже имеющийся в сопряжении росток, до намеченной точки я бы точно не дошел.

Меня бы не просто сдуло — жесткие потоки воздуха скорее всего просто мгновенно бы изрезали меня в клочья. Вон, толстяк с первой гранью, но даже у самого края закрепился еле еле.

Наконец, я достиг намеченного места, и дальше началась работа, знакомая по ночи у истока Ариэллы.

Нить воли нырнула в ревущий поток, зачерпнула струю и потянула к сопряжению. Первое время ветер упирался — кожу на скулах засаднило от мелких порезов, куртка захлопала, как парус. А потом стихия, совсем как тогда, в каменной комнате, что-то почувствовала и хлынула сама. Волю пришлось разворачивать обратным ходом — обвязывать сопряжение и дозировать поток, чтобы вместилище уцелело.

Серебристое деревце пило ветер жадно. Несмотря на то, что в стихийном источнике всё равно имелось гораздо больше силы, чем в классических природных местах, скорость роста деревца нельзя было назвать медленной.

Ствол наливался, а крона расправлялась и звенела полупрозрачными листьями под напором. Разве что на этот раз озеро стихийной силы не прибывало, либо же делало это настолько медленно, что я этого не замечал.

Время растворилось в рёве.

Глоток из фляги, струя в сопряжение, передышка, снова глоток. Пару раз я выныривал проверить ученика — Тобиас сидел у дальнего края ледяной скульптурой, с флягой в обнимку, и честно пытался ощутить ветер. Один раз эта статуя решила пожевать галету, которую сразу же сдуло изо рта, во второй раз умудрилась ненадолго захрапеть, но тоже неудачно. Остальное время уделялось тренировкам.

Держался толстяк достойно, и я мысленно накинул ему балл к итоговой оценке.

Когда я в очередной раз открыл глаза, солнце успело сходить за горизонт и вернуться, а теперь снова катилось к закату. Больше суток на одном уступе. Зато деревце воздуха вытянулось с пояса до моего роста и уверенно шелестело кроной.

Четвёртая грань.

Прогресс вновь опережал мои ожидания. Обычному единённому такой шаг стоил нескольких лет, и то при удачном раскладе. У меня ушли сутки, бочонок казённого экстракта и одна ревущая дыра в горе.

Такая нечеловеческая скорость меня немного даже пугала.

У Тобиаса счёт тоже сошёлся, но это уже было в пределах нормального развития. Всё же переход с первой грани на вторую, и с третьей на четвертую, отличался как небо и земля. И судя по воплощению воздушной подушки, которое сейчас прочно держало форму, и на которой мирно посапывал сам толстяк, вторую грань он получил.

Ужин мы проглотили без разговоров, палатку поставили тут же, за камнем, в затишке. Тобиас, проснувшийся покушать, уснул раньше, чем донёс голову до спальника, и захрапел в тон расщелине. Я дождался, пока храп выровняется, закапал в глаза капли и позволил себе провалиться следом.

До назначенной встречи оставалась одна ночь.

Утром, пока ученик сворачивал палатку, я поднялся ещё выше. Перед спуском оставалось одно дело, и наклёвывалось оно ещё со вчерашней драки. Шквальники, удирая от нас, всякий раз уходили к одной и той же террасе под самой вершиной.

Гнездо нашлось именно там. Хозяева попытались возразить — пара птиц сорвалась с уступов и с воплями заложила круг над моей головой, высказывая всё, что думает о наглых бескрылых. Я лениво подбросил им навстречу нить воли, и стая разом вспомнила о срочных делах на дальних утёсах.

Инстинкт самосохранения победил материнский всухую.

Само гнездо впечатляло. Круглая чаша метров тридцати в поперечнике, свитая из всего, что стая сумела раздобыть на голых пиках. Жерди, обломки древков, спрессованный снег и лёд вместо раствора. Отдельным слоем в стенки вплеталась чужая снаряга — обрывки строп, лоскуты палаток, погнутая дуга от рюкзачной рамы и одинокий ботинок. Прежние гости гряды поучаствовали в строительстве, правда надо думать, без большого энтузиазма.

В снежных лунках по центру лежали яйца. Крупные, в сизую крапинку, и от каждого в сопряжение тянуло слабым сквознячком — крохи стихии ветра, запертые под скорлупой. Справочник про них высказывался с редким почтением. Деликатес, за который гурманы на Высотах выкладывают приличные деньги.

Полезно, вкусно, и что самое главное — принесет мне еще несколько кристаллов. Два десятка яиц перекочевали в мешок, который я определил Тобиасу, на место опустевшего бочонка. Надеюсь, толстяк не решит устроить себе незапланированный перекус.

— А почему опять мне? — пропыхтел ученик, нехотя принимая груз.

— Потому что ты сильный.

Аргумент Тобиасу неожиданно понравился, и вниз он шагал уже с гордо поднятым подбородком. Спуск вообще дался нам вдвое легче подъёма — воздушные подушки ученик теперь стелил себе сам, а последние склоны и вовсе съехал на пятой точке, окружённый персональной периной из сгустков ветра. Прогресс, как он есть.

У подножия наши дороги расходились. Ближнюю гору в стороне от гряды я приметил ещё сверху — ветер гулял в её седловине почти как в расщелине, разве что тоном пожиже.

— Остаёшься здесь, — я кивнул на седловину. — Немного экстракта у тебя осталось, место подходящее. Сиди и слушай ветер, продолжай тренировку. К вечеру вернусь.

— А вы куда, наставник?

— По делам.

— А если…

— Из седловины ни ногой. Кто бы мимо ни шёл, чем бы ни гремело. Сидишь и тренируешься.

Тобиас посопел и покосился сначала на пик Смерти, потом на меня. Вопросы толкались у него на языке целой очередью, но за время учёбы ученик твёрдо усвоил — у наставника случайных капризов не бывает. Так что толстяк просто молча вздохнул и полез устраиваться.