Путь Строителя 19 (СИ), стр. 29

Пескобетоном мы кладем швом в палец, а то и толще, и для нашей стены это беда, раствор пропускает тепло куда сильнее блока, и каждый такой стык превращается в дорожку, по которой оно убегает на улицу в обход всего керамзита. Клей же ложится тонко, в несколько миллиметров, а песок для этого нужен мелкий, иначе крупное зерно просто не даст прослойку сжать. Блоки, понятно, не по линейке, и до заводского шва мы не дотянем, но даже вдвое шире это против сантиметра небо и земля.

Ну а чтобы такая прослойка держала не хуже толстой, в прежнем мире в клей подмешивали всякую химию, а у нас для этого есть волосянка.

— Найди ребят, пусть просеют речной песок через самое частое сито, — продолжил я уже вслух. — И пусть кто-нибудь нарежет корень волосянки, только мелко-мелко, попробовать все же хочется.

— Принял, — Корш сразу оживился. — А ты пока чем займешься? У меня по списку…

— Погоди со списками, — остановил я его, так что Коршу пришлось убрать дощечку обратно в сумку. — По моему списку сейчас полагается спать.

— Логично, — кивнул Корш. — Ужин, если что, уже на столе. Обязательно чтоб доел, а грязные вещи повесь при входе, позже заберут.

Конвой, успевший съехать по штабелю на землю и проснуться от такого спуска, зевнул так сладко, что спорить с распорядком у меня не осталось ни сил, ни желания.

— Да давай уже, кляча ты тухлая! Говнина бестолковая, тяни уже! — орал возница на лошадь так, что Пушку даже стало жалко бедную.

Старается ведь, вся в мыле, и кто виноват, что телега увязла колесом в дрисне по самую ступицу? Так-то возница ее туда сам и загнал, лужу спокойно можно было объехать по обочине, но паренек решил открыто его в этом не упрекать. Все-таки на его телеге едет, а если лишнее говорить, придется идти пешком.

Лошадь упиралась всеми копытами и ржала, а возница продолжал поливать ее бранью.

— Забулдыга художопая! А ну пшла! Мужики, чего встали, давайте тащить уже!

— И так тащим! Ты иди свою клячу подгони, чего расселся тут, ишь командир нашелся! — пропыхтел мужик, упираясь плечом в задний борт.

— А я если слезу, так она и делать вид перестанет, что старается! — огрызнулся возница и опять взялся за свое, на этот раз с подробностями про кобылью родню до седьмого колена.

Ругань эту Пушок повторял одними губами, чтобы не растерять, при нем раньше так не выражались. Больше всего понравилась «художопая», и ведь правда, кобыла у возницы тощая, и как раз с того конца.

Он и сам пытался помочь с телегой, уперся в колесо и толкнул разок, но на втором рывке поскользнулся и распластался по грязи. Сверток, впрочем, вскинуть над головой успел и не замарал ни краешка, а вот про себя такого уже не скажешь. Так что мужики сами отвели его подальше и пристроили на поваленный ствол у обочины, мол, больше пользы будет, если не будешь мешаться.

Вот и сидит теперь, смотрит, как встал целый обоз, хотя назвать его так язык не поворачивается, три телеги да десяток человек, и всё. Последние переселенцы, говорят.

Дед примостился на другом конце ствола и наблюдал за этим без всякого интереса. Одет он нынче в обноски, но даже в них умудряется выглядеть строго и чисто, заплатки у него ровнехонькие и пришиты мелким стежком, а пояс затянут без единой складки. Сам он сгорбленный и сухой, а борода подрезана коротко и аккуратно. На плече у него лопата, которую он за всю дорогу ни разу не выпустил из виду, и черенок у нее отполирован ладонями до блеска.

— Эх… — прокряхтел дед и пошел к телеге.

Зашел он сзади, как раз когда мужики отвалились от борта перевести дух, и легонько толкнул ее ладонью, а лопату даже с плеча не снял. И она возьми да выскочи из ямы так резко, что возница слетел со своего места и с криками под хохот остальных укатился в кусты.

— Ты ж моя радость! — возница выбрался обратно на дорогу и кинулся обнимать лошадь, на ходу выдирая из бороды колючки. — Ну видишь же, можешь ведь! Как дернула, а? Видали, какая у меня кобылка? Я всегда говорил, лучше ее нет на свете!

Нахваливал он животину до хрипоты, а та косилась на хозяина с большим подозрением и на всякий случай прижимала уши.

Дед к тому времени уже вернулся на свой ствол и разглядывал поле за дорогой, а Пушок прикусил губу, чтобы не рассмеяться, и поскорее отвернулся, на возницу сейчас глядеть нельзя, а на деда и подавно.

Остальные посмотрели на все это, отряхнули руки, и путь продолжился, только ближний к борту мужик еще долго изучал собственные ладони и, видимо, прикидывал, когда это он успел так окрепнуть.

Идут они уже не первый день, а Пушок всё никак не насмотрится. Мест на телегах на всех не хватает, так что едут по очереди, то он трясется на мешках, свесив ноги, то слезает и топает рядом, держась за борт, и неизвестно еще, что интереснее.

Раньше дорога для него была чем-то, что мелькает за окошком, а теперь выясняется, что по ней ходят пешком, и по утрам она еще долго напоминает о себе в пятках.

Всё ему в диковинку, и как возница на ночь сматывает вожжи, и как бабы вяжут, шагая за телегой и не глядя, куда ступают. Мокрая лошадь, и та пахнет по-особенному, хотя приятным этот запах не назовешь. Оказывается, и в самых простых делах полно своих премудростей, кашу надо мешать, иначе пригорит, а скотину после перехода поят не сразу, а погодя, и где бы он еще такому научился?

Однажды ему доверили даже править, пусть на ровном куске дороги. Правда кобыла тут же сделала вид, что ее никто ни за что не держит, и двинулась, куда собиралась и без него. Возница остался доволен, умница, мол, чужих не слушает, и Пушок, подумав, решил на нее не обижаться.

На рассвете канавы седые от инея, и колеса хрустят по замерзшим лужам, а к полудню всё раскисает обратно, отсюда и ямы, и грязь по колено.

Деревни по дороге попадаются полупустые, дым идет хорошо если из каждой третьей трубы, а поля вокруг убраны кое-как, где-то и вовсе брошены.

У одного такого участка дед остановился, капусту там никто не срезал, и прихваченные морозом серые кочаны так и стоят на грядах. Присел он с краю и растер в пальцах комок земли, а потом понюхал его и надолго замолчал.

— Сгниет, — заключил он наконец и догнал обоз, даже не прибавив шагу.

Что он там вынюхал, Пушок так и не разобрал, но от одного вида деда ему стало неловко за всех, кто тут жил и бросил.

— Да ты убери, чего тащить-то, — мужик с телеги указал на сверток в руках паренька, и тот машинально прижал его к груди. — Тяжело же, зачем на себе-то?

— Да просто, — отмахнулся Пушок.

— Ну так кинул бы, зачем горбатиться лишний раз. Береги спину смолоду! — изрек он мудрость и для убедительности постучал себя кулаком по пояснице.

— И колени тоже так-то, — добавил кто-то с соседней телеги.

— Да, колени тоже надо, — закивал мужик. — Да вообще много чего беречь желательно, зубы те же.

Тут бы разговору и затихнуть, но сзади с таким порядком не согласились.

— Зубы в первую голову, — заявил щербатый мужик, у которого спереди недоставало сразу двух. — Колени что, на четвереньках доползешь, а без зубов как?

— У тебя их и без того половины нет, — хмыкнул кто-то.

— Потому и знаю, о чем говорю! — щербатый погрозил обидчику пальцем.

— Спина главнее, — уперся первый. — На ней всё держится.

— Вот и кобыле моей то же самое, — вставил возница.

— Голову беречь надо, — подала голос баба с узлами. — Остальное к ней приложится.

— Голову всякий и так бережет, — поморщился щербатый. — Ее, в отличие от зубов, по штуке не теряют.

— Честь, говорят, смолоду беречь положено, — донеслось с мешков, где до этого вроде бы спал молодой парень.

Над этим задумались всерьез, и какое-то время слышно было только, как скрипят колеса.

— Честь у тебя одна, а колен две, — постановил наконец щербатый. — Вот и считай.

Спорили до самого привала и вспоминали родню, которая чего-то там не уберегла, но в итоге все-таки победила дружба. Сошлись на том, что надо просто беречься, и всё тут.