Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 43

В Петербурге сейчас половина пятого. Не страшно, сколько помню наставника, он поднимался ни свет ни заря, и эта деревенская привычка держалась в нём крепко.

Телефон ожил через три минуты.

— Межмировой, сударь. Ваш заказ, соединяю.

Щелчок, шорох, эхо запаздывало на полслова: миры между нами давали о себе знать.

— Слушаю, — хрипловатый, ничуть не сонный голос раздался в трубке.

— Это я.

— Игорь! — пауза вышла короче вздоха, но я её услышал. — Живой, — выдохнул наставник.

— Живой. Дела задержали, только вчера добрался до Новогородска.

— Ну и слава богу. Я уж прикидывал, кому там у вас телеграфировать.

— Не пришлось же. Как Петербург?

— По-осеннему. Дожди зарядили, студентов понаехало — с утра на набережной не протолкнуться, у булочной очередь.

Сентябрь, значит, и там вступил в права.

— Кстати, железки мои пришли? Обещали ещё до середины августа.

Запчасти к «Иж Планета Спорт» я заказывал ещё до командировки, по заводским каталогам, собирая всё недостающее: после того как два малолетних дарования разобрали мотоцикл на запчасти, Арсен вернул мне только двигатель и раму. Остальное, по иронии, доехало до гаража уже без меня.

— Пришли, куда б они делись, — заворчал Пётр. — Три ящика здоровенных. Санёк принял под роспись, а таскать позвал своих архаровцев.

— Тарасика с Карасиком?

— Их самых.

— И правильно. Они к судьбе этого мотоцикла причастны напрямую, пусть отрабатывают.

— Вот и я им о том напомнил, пока пыхтели, — в голосе наставника послышалось мстительное удовольствие. — И даже не проси, я не собираюсь заниматься твоими мотоциклами.

— Ты что, уже собираешь?

— Тьфу на тебя…

Фырканье в трубке вышло вполне довольное. Мотоциклы наставник не жаловал всю жизнь, но запчасти, готов спорить, сверил по описи до последней гайки.

— Загляни на днях к Саньку, — сказал я между делом. — У него чтиво появится по твоей части.

Пауза. Маленькая, на полвздоха, и оттого весомее любых расспросов.

— Загляну, — ровно ответил Пётр. — Почитаем на досуге. Что, опять инструкцию по сборке нового мотоцикла раздобыл?

— Ага, вот только разобрать её никак не могу.

— Хм…

— И ромашек купи. Полевых.

— Да… да, надо. Надо подарить.

Полевых — чтоб понял до конца. Есть в Петербурге одна железная дверь, и хозяйка перед ней из всех подношений жалует только полевые цветы, а из всех посетителей — тех, кто кладёт бумаги на место. В её хозяйстве хранится и то, чего ни в одном реестре не значится. Если на большой земле кто и подберёт быстро ключ к двадцати двум строкам, то это только Пётр, при помощи своих связей.

— Чуть не забыл, — сказал наставник. — Твой знакомый музыкант наведывался. Про тебя расспрашивал, о делах. Я ответил, что теперь ты в колонии служишь.

— Понял.

— А, может, его к твоему чертежу подключить? Глаз у него намётан, вдруг подскажет что-то дельное, сам знаешь.

Знаю. При знакомстве с музыкантом, вышедшем не самым дружеским, старые письмена нашлись и у него, так что помощь может оказаться не лишней.

— Можно, только показывай ему не всё сразу, убедись, что он в инжекторах хоть что-то понимает, — сказал я.

— Обижаешь, — хмыкнул Пётр.

Понял и это.

— Береги себя, Игорёк.

— Ты тоже. До связи.

Гудки. Я подержал трубку ещё секунду и опустил на рычаг. Разговор вышел правильный, сказано много, но в открытую ничего. Пусть на пяти узлах слушают про запчасти.

Привычно глянул на запястье — пусто. Вздохнул и поднял взгляд на настенные часы, они показывали без четверти девять. Надо будет на днях заглянуть в здешнюю оружейку: получить наручные взамен изъятых Пашей и заодно выбить антимагические патроны, а то я без них словно голый. Жалко Пашки тут нет, в Гатчине я всё решал через него. Ну ничего, техотдел не весь уехал в «Серов», кто-то и тут дежурит.

Я накинул плащ и вышел в коридор. Постучал в соседнюю дверь. Мария открыла уже собранная: волосы завязаны в аккуратный хвост, плащ в руках, сумка на плече. Я рассчитывал застать её за сборами — прогадал.

— Доброе утро. Дозвонился?

— Дозвонился. Идём вниз, расскажу за завтраком.

Столовая гостиницы смотрела окнами в сад: десяток столиков, за половиной — постояльцы. Публика пёстрая, и по одежде читалось, кто откуда приехал в столицу колоний. Выгоревший тропический хлопок, тяжёлое сукно северных миров, дорожные куртки с ремнями под кобуру. Двое за угловым столом выделялись столичным кроем большой земли, щегольские пиджаки, штиблеты не для трактов. Гости внимательно изучали меню с искренним удивлением. Понять их можно: климат в колониях разнообразен, у каждой свой, где-то растут ананасы, где-то кофе, где-то обычная пшеница с картошкой, а сюда, в центральную, свозится всё разом, и меню выходит такое, что у человека глаза разбегаются.

Я перехватил у Марии плащ и повесил на рогатый крюк около стола. Повесил, и только тогда заметил, что сделал это не думая. Свой, между прочим, бросил на спинку соседнего стула.

Заказали стандартный завтрак: овсяная каша, яичница с колбасой, свежий хлеб. Ей кофе, мне чай, без сахара.

— Пётр в порядке, — сказал я. — Ворчит, значит, здоров. Письмо дойдёт через пару дней, и он к нему готов.

— А мы?

— А мы сегодня идём за купчей. Межевые и податные книги, открытый фонд, литеры там нет.

— А если и купчая под грифом?

— Купчую не спрячешь. Земля платит подать, подать идёт по книгам, книги ведёт казна. Гриф можно повесить на род. На подать его не повесишь.

Мария помешала кофе, задумавшись.

— Двести лет записей по целой колонии. Это же недели.

— Это дни, если знаешь, что ищешь. Мы ищем одну межу и одну сделку. Архив уже открыт, — сказал я, отставляя пустой стакан, и сам услышал в голосе охотничью ноту, какой не бывало перед иным боем.

Мария подняла на меня глаза поверх чашки и ничего не ответила. Только уголок губ дрогнул. Мою ноту она тоже расслышала.

Здание столичного архива колоний было как две капли воды похоже на инквизиторское, только больше. Я заполнил требования, не дожидаясь подсказки архивариуса: межевые книги колонии «Серов», крепостные записи к ним, годы — от основания колонии и на полвека вперёд.

Пожилая женщина за стойкой прочитала, резко кивнув.

— Открытый фонд, — сказала она. — Обождите десять минут, подберу.

Вернулась она с библиотечной тележкой: тома в потемневшей коже, у иных корешки подклеивали с десяток раз, на двух бурые разводы от сырости, видно, архив топило. Разгрузил всё на стол у окна, под решётчатым светом.

— Бумага старая, листы не перегибайте.

— Благодарю.

Мы приступили вдвоём: мне межевые, Марии крепостные книги тех же лет. Работа пошла медленно, но верно, как разборка чужого тайника.

Записи двухсотлетней давности велись ещё на Новгородскую — так тогда писали столицу колоний, нынешний Новогородск. От старого имени нынче осталось разве что название станции — Новгородская. По одному написанию лист датируется не хуже, чем ствол по заводскому клейму мастера: увидел Новгородскую — речь про самое начало колонизации, первые межи, первые подати.

Пестовская межа нашлась к полудню, в третьей книге по земляному сектору: земли вдоль старой дороги на «Михайловку», те, в какие мы с Марией три недели назад забрались на мотоциклах. Рядом отсылка мелким писарским почерком: крепостная запись, год 1726-й, лист сто сорок первый.

— Маш, двадцать шестой год, лист сто сорок первый.

Она нашла раньше, чем я обошёл стол.

Купчая легла перед нами: побуревшие чернила, писарские завитки, сургуч по нижнему полю. «Лета тысяча семьсот двадцать шестого… продал вотчинную свою землю с угодьями, лесами и покосами, со строениями, что на той земле стоят…» Продавец — Дмитрий Пестов. Покупатель — род Сурковых.

— Сурковы? — Мария подняла бровь. — Впервые слышу.

— Вот и я впервые.

Дальше запись шла честь по чести. Межи перед продажей промерены заново, присяжный землемер поименован. Свидетели с обеих сторон, по три души, все с чинами и адресами. Цена прописью до копейки. Подать за год уплачена вперёд, о чём отдельная отметка казначейства.