Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 42

Маша сидела за своим столом и точила карандаш, который, на мой взгляд, в заточке не нуждался. Бумаг для Пономаренко уже не было.

— Сдала?

— Сдала. Он листы пересчитал. Дважды, — девушка сдула стружку в корзину, — а ещё расписку с меня взял, что твои казённые часы я не получала.

— М-да… — невольно вырвалось у меня. — Обедала?

— Нет.

— Идём.

Столовая управления к четырём часам оказалась полупустой: обед прошёл, до ужина далеко, у раздачи скучала подавальщица. Она глянула на нас, на плащи, потом ещё раз, уже на лица, и, налив хорошие порции борща, положила Маше котлету покрупнее. Слух про семнадцать дней, выходит, дошёл и до раздачи. За дальним столом двое давешних стажёров склонились над стаканами и так старательно на нас не смотрели, что смотрели, считай, в упор.

Слухи — та же течь, только безвредная. Ход у них всегда один: вестибюль, дежурка, столовая, ну и конечно курилка. К вечеру пропавшую и вновь появившуюся пару обсудит всё здание, к завтрашнему утру — половина штабных семей в городе.

У самой кассы я поставил Маше на поднос стакан компота из сухих груш. Только за столом, когда мы уселись, до меня дошло, что я запомнил, какой она берёт. Раньше я запоминал такое разве что про оружие.

Ели молча, не спеша. Потом я вытер пальцы, достал из внутреннего кармана снимок и положил его между тарелками.

Трофейная карточка жила у меня с самого «Павловска». Восьмигранный храм из светлого камня, ещё не заросший растительностью до неузнаваемости. На ступенях представители старых родов: Барсуков, Черемшины и, если верить Насте, — Пестов.

— Ты не сдал её? — спросила Маша.

— Как видишь, — я ткнул пальцем в храм. — База секты стояла на земле первого имения Пестовых. Того, с которого началась история рода в колониях. Мы с тобой эти руины ногами прошли.

— И с той земли Пестовы ушли более двухсот лет назад, — ровно сказала она. — Продали и ушли. Одинокая случайность.

— Одинокая, — согласился я. — Точка — ещё не линия. Любой дознаватель это в лицо скажет. Я и сам себе это говорю.

И всё равно считал. Пестовское зелье первой помощи у меня в сумке, лучшее из лучших. Пестовский экспресс разъезжающий по внутренним кольцам под двести пятьдесят в час. Пестовская антимагия до последнего грамма лежит под учётом инквизиции, и смотрители секты дохнут именно от неё. Храм стоит на старой Пестовской меже, куда роды съезжались, покуда Пестовы держали землю. Картину с этим храмом сожгли семьдесят лет назад, и занялось не от свечи. Возможно, убирали лишние улики. А сам Пестов сгинул за внешним кольцом, прямых наследников нет, его империю поделили сёстры.

— Один раз — случай, — сказал я вслух. — Два — совпадение.

Маша повернула снимок к себе, посмотрела на храм, на людей у ступеней. Вернула назад и отпила компот.

— Хорошо, пусть линия. Что она тебе даёт? Род один из самых могущественных в империи. Аптеки, дороги, мануфактуры — да много там ещё чего. К таким без санкции не подъедешь.

— Подъезжать и не буду. Мне пока нужно одно: понять, кто к кому пришёл.

— Ты о чём?

— Храм допетровский, ему не одна сотня лет. Имению — двести с небольшим. Либо Пестовы сели на землю, где уже стоял храм, и знали, на чём сидят, — тогда вся их алхимия и вся антимагия могут расти из того же корня. Либо не знали, и тогда это правда совпадение, и я зря копаю в ту сторону. Ответ лежит в бумагах: купчая на землю, межевые книги, родовое дело. Кто продал, кому, когда, что зафиксировано в описи угодий. Инквизиторский архив здесь в полуподвале, — я спрятал карточку в карман. — Магистру по особым поручениям положен допуск почти всюду. Пойдём.

Архив занимал полуподвал правого крыла: окна под самым потолком, за решётками, стеллажи уходили от света вглубь, вдоль стены картотечные шкафы с латунными рамками. Пахло пылью и сургучом. У входа стойка, за ней — сухонький старик в нарукавниках.

— Извольте заполнить требование, — он подал бланк прежде, чем я открыл рот. — Фонд, опись, основание.

Я заполнил. Личные дела рода Пестовых. Основание — розыскное дело, номер, подпись: магистр-инквизитор по особым поручениям.

Старик прочитал требование дважды, поверх очков глянул на меня, потом на Машу.

— Личные дела рода Пестовых, — повторил он, будто взвешивая слова. — Обождите, сударь. Надлежит уточнить.

И ушёл между стеллажами, неся бланк перед собой как поднос.

Уточнял он не по описи. Из глубины подвала, из-за шкафов, дважды простучал телефонный диск, раз длинно, потом короче. Голоса я не разбирал.

Пока ждали, я выдвинул ящик справочной картотеки, решил проверить знакомые роды. Барсуковы: фонд, опись, годы, всё честь по чести. Черемшины — то же самое, даже пухлее, с пометкой о пожаре и утратах. Истории местных родов лежали в этом подвале нараспашку: бери и читай хоть родословие, хоть тяжбы о меже.

Ящик на «П» пошёл туже, словно им пользовались реже. Пестовы в нём нашлись, но там была лишь одна пожелтевшая карточка и вместо номера фонда на ней значилось: «Выдача по особому разрешению». Ни описи, ни годов.

Маша у стойки изучала прейскурант копировальных работ с таким вниманием, словно собиралась заказать копии всего подвала. Ждали мы минут десять. Для «уточнить по описи» уж больно долго.

Старик вернулся и положил моё требование на стойку, отодвинув от себя как чужое.

— По родовому фонду Пестовых доступ ограничен, — сухо сказал он. — Литерный гриф. Вашего допуска недостаточно, господин магистр.

— Кем наложен гриф?

— Не могу знать. Литера столичная, наложена давно, я при ней третий заведующий, — он помолчал и добавил без всякого злорадства, даже с сочувствием: — по такой литере и начальник управления запрашивает по инстанции. Через Гатчину.

Я стоял и не сразу поверил услышанному. Как так-то? Даже для начальника управления к этим документам доступа нет. Вспомнился сразу императорский архив в Петербурге, откуда убирали все упоминания про Орден Осьминога. А тут ещё и про третьего заведующего сказано было. Заведующие в таких подвалах сидят подолгу, лет по двадцать. Выходит, литере лет так под шестьдесят, а то и больше. Пестов сгинул за внешним кольцом двадцать лет назад. Гриф старше. Кто-то очень давно решил, что про Пестовых читать не нужно, как и про Орден Осьминога. Ни мне, ни кому-то ещё.

Идти к Филипенко напрямую? Иван Иванович либо откроет фонд, либо спросит, зачем мне род, не проходящий ни по одному из моих дел. И в обоих случаях вопрос, заданный вслух, разбудит тех, кто литеру ставил. Нет уж. У архива, как у всякого дома, парадная дверь не единственная.

— Требование подошью в журнал отказов, — старик уже писал в разграфлённой книге. — Так положено, не обессудьте.

Вот и след. Кто литеру ставил, тот теперь и узнает, что ею интересовался магистр Воронов. Отменить это я не мог: порядок в архиве держится крепче, чем в ином гарнизоне.

— Благодарю, — сказал я и пошёл к лестнице.

Маша молчала до первого пролёта. На втором спросила негромко, в спину:

— И что теперь?

— Ничего, разберусь, — я не обернулся. — Можно отследить купчую, она не только в личном деле значится. Землю у нас меряют, продают и облагают податью, а податные да межевые книги лежат по другим шкафам, в менее закрытых архивах. Найду.

Она поднялась ещё на пролёт.

— Почему ты так вцепился в Пестовых?

Я мог рассказать про императорскую библиотеку, про снимок, про межу, про литеру старше моего рождения, но это был не ответ.

— Чутьё.

Глава 20

Телефон в номере стоял на тумбе у кровати: тяжёлый эбонитовый аппарат с диском. Я снял трубку и позвонил на ресепшен.

— Слушаю, — отозвалась барышня.

— Четырнадцатый номер. Закажите межмировой, Петербург, — и я продиктовал домашний адрес.

— Записала, сударь. Ожидайте у аппарата, соединение минут через пять.

Я сидел на кровати и смотрел на телефон. Пять минут — это она сейчас звонит на городской коммутатор; коммутатор отдаёт заказ узловой при портале; узловая гонит разговор через телепорт на большую землю, в Чусовой; из Чусового — в Петербург, районная станция, а уже от неё — в мой дом, первый этаж, аппарат в прихожей. Пять узлов, и на каждом при желании найдётся пара лишних ушей. У гражданской линии перед орденской есть одно честное преимущество: здесь хотя бы точно знаешь, что она не твоя и тебя точно где-то подслушивают.