Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 44

Слишком честь по чести. Живые сделки такими не выходят: где-то торгуются, где-то спешат, где-то землемер прихворнул и межу промерили по старой описи. А эту бумагу писали так, чтобы к ней не возникло вопросов ни через десять лет, ни через двести пятьдесят. На века писали.

Мария уже вернулась от справочных шкафов с одной тонкой карточкой.

— Сурковы. В картотеке один лист: род мелкий, служилый, ни столбовых записей, ни жалованных грамот, ни единой тяжбы о меже, — она положила карточку поверх купчей. — Купили землю и всё, больше нигде не всплывают.

— Ни до, ни после, — я смотрел на завитки писарского почерка. — Род без имени и без истории покупает старую пестовскую межу.

Первое имя в цепочке я получил. Плохо одно: имени этого не знает никто.

Следующие дни слились в один, длинный и разграфлённый, как ведомость. Утром стук в соседнюю дверь, завтрак внизу, к девяти — архив: требование, тележка, стол у окна под решётчатым светом. Податные книги старых лет, за ними свежие, за ними реестры торговых домов и страховых контор. Обед в столовой, и снова вниз, до вечера, пока архивариус не начинал многозначительно греметь ключами у стойки.

Податные книги открыли то, о чём личное дело промолчало бы и без литеры, — размах. Платежи шли от десятков предприятий по всем кольцам: зельеварни, аптечные склады, заготовительные конторы по травам, перевозки, при них страховые общества. Я выписывал плательщиков столбиком, к вечеру второго дня столбик перестал помещаться на лист, пришлось заводить второй.

Мария втянулась незаметно, как втягиваются в чужое расследование: сначала подавала тома, потом стала читать параллельно и выкладывать выжимки.

— Гурьевы, — говорила она, не поднимая головы. — Управляющие по алхимической части. Вассальная семья, в ведомостях больше двух веков — и в нынешних податных те же Гурьевы, на тех же местах управляющих.

— Род Кучумовых — дело другое, он новый. Появился семьдесят лет назад и сразу принял вассалитет Пестовых, считай, всё это время занимается только поставками концентрата бурых водорослей. Судя по датам, с этого концентрата всё и началось. До этого момента подати у Пестовых скромные, после — рост год к году.

— Павловы, закупки и экспедиции. Последняя экспедиция у них общая с Пестовым — та, из которой Кирилл Павлович не вернулся. И Черепановы — инженерный род, проходят управляющими сразу по трём заводам и тоже возвышение семьдесят лет назад.

Я слушал и складывал. Из податных строк собиралась не история рода, а настоящая промышленная империя: сырьё из четвёртого кольца, варка в третьем, склады при дорогах, дороги свои. И империя эта, судя по фамилиям, работала по сей день: хозяина двадцать лет как нет, а вассалы стоят по местам, как караул, которому забыли скомандовать «вольно».

На перекрёстных ссылках начали попадаться первые секреты: «подробнее см. ведомость №…» — а ведомость по требованию не выдавалась, закрытый фонд. Открытые книги показывали деньги. Закрытые прятали, за что эти деньги плачены.

Вечером третьего дня Мария принесла сверху чай и бутерброды, поставила между томами, не спрашивая. Наскоро перекусив, я наклонился над её выпиской, положил ладонь на плечо Маши и заметил это уже потом, когда убрал. Она не отстранилась и не обернулась.

— Смотри, — сказала она. — Сурковы.

След Сурковых мы тянули параллельно основному, и к третьему дню он закончился. Подати с купленной земли род платил исправно лет тридцать, потом плательщики начали меняться: вдова, опекун при малолетнем, душеприказчик. Последняя запись казённая: выморочное имущество, наследников не объявилось, земля отошла в казну. Ещё через десяток лет казна отписала её под заповедник, и на этом бумаги замолчали навсегда.

— Род пресёкся полностью, — Мария закрыла том. — Все ветви, в одно поколение. Так не бывает даже в колониях.

— Бывает, если рода не было, — сказал я. — Купили землю, отсидели на ней тридцать лет для приличия и растворились, а земля ушла туда, где её никто никогда не тронет: в казённый заповедник. Соседу так не продают. Так продают тому, кто умеет исчезать.

Вслух я больше ничего не сказал. Про себя добавил. Похоже, Пестов продавал землю не Сурковым. Пестов продавал её Осьминогу, а Сурковы — перчатка, в которой Осьминог расписался на купчей.

Пономаренко разыскал нас на четвёртый день.

Он не поленился и самолично явился в архив. Зашёл при полном параде, огляделся с брезгливостью штабного и остановился у нашего стола.

— Вот, значит, как выглядит работа магистра по особым поручениям, — сказал он вместо приветствия. — Четвёртый день мне докладывают, что вы изволите заседать в архиве. Бездельничаете, Воронов?

— Работаю, Евгений Анатольевич.

— С бумажками двухсотлетней давности? — он выдержал паузу и извлёк из папки лист. — А между тем в колонии «Ухинск» нужно провести выездную аттестацию магов жизни. Колония важнейшая: каучук, лекарственные травы, всё имперское зельеварение из их компонентов.

— У меня розыскное дело от Гатчины. Особое поручение. Аттестации не по моей линии.

— Розыскное дело, — повторил Пономаренко с той интонацией, с какой возвращают фальшивую монету. — В архиве? А ведь ещё месяц назад аттестации очень даже входили в ваши обязанности. Приказ Ивана Ивановича, если запамятовали.

— Помню, — согласился я, — как высидел на них три дня и сорвался в Псков. Чем это кончилось, вы знаете лучше меня, ведь вашими стараниями я теперь служу в колонии. Ищите другого, я занят.

Пальцы Понамаренко нашли пуговицу и сделали два оборота, туда и обратно. Приказать он мне не мог и знал это. Магистр по особым поручениям подчиняется Гатчине через голову любого колониального начальства. Оставалось стоять над нашим столом и копить недовольство для доклада.

— Я отражу в рапорте, чем занят магистр Воронов, — пообещал он наконец.

— Отразите, — согласился я.

Пономаренко убрал своё направление обратно в папку, хлопнув ей, и ушёл, не прощаясь.

Проводил его взглядом и поймал себя на непривычной мысли, что как-то легко отделался. Ни приказа, ни комиссии, ни «бумаги на стол к вечеру». Неужели магистерская должность избавит меня наконец от допросов магов жизни? Даже не верилось.

А книги тем временем вели к вершине пестовской горы. Ведомости огненного сектора: металлургия и вагоностроение, в управляющих — Бадаевы. Сеть дорог отражена в нынешних податных, двадцать колоний со сквозным билетом. Экспресс до сих пор зовут Пестовским.

— Промышленный банк, — Мария зачитала оборот из сводки казначейства, — кредитует семь из десяти предприятий в колониях.

Про «Руссо-Балт» открытые книги молчали, но косвенные сведенья складывались сами. Поставки антимагического листа с пестовских заводов на большую землю шли на один-единственный адрес, а встречные платежи из столицы приходили аккуратные, ежегодные, похожие не на торговлю, а на дивиденды. Выходит, лучшие автомобили и броневики империи катаются не просто на пестовском листе: Кириллу принадлежала часть самого завода, и такая, что без него решений там не принимали. На языке банкиров — блокирующий пакет.

И почти на каждой второй позиции, где дело касалось антимагии, стояло одно и то же. Производство — «доступ ограничен». Состав — «доступ ограничен». Поставки в казну — «см. ведомость», ведомость закрыта.

Антимагия в империи водилась и до того, как ей занялся Кирилл Пестов, но всё это было по крохам, наперечёт, старыми запасами, о каких больше вспоминали, чем пользовались. А семьдесят лет назад её вдруг стало много. Лист для брони, припас, защитные контуры на машины от чужой магии и от тварей, у каких магия была с рождения. По податным книгам этот перелом читался как толчок, двинувший империю вперёд разом по всем кольцам, и локомотивом, судя по бумагам, шёл один человек — Кирилл Павлович Пестов. Грифы ложились кучно, в ту же эпоху — антимагия из пестовской диковины становилась государственным делом, барон через графа дорастал до князя. Туда же легла и литера на родовом деле: её возраст я прикидывал ещё по «третьему заведующему», и теперь два счёта сошлись.