Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 41

— Вот! — его палец взлетел к моему лицу и завис. — Вот об этом и разговор. Рапорт. Я запросил объяснительную по факту вашего отсутствия, и что мне отвечают? Что рапорт магистра по особым поручениям следует сразу в Гатчину. Напрямую. В обход меня!

Я слушал крик и прикидывал, из-за чего весь этот цирк. Начальник колониального отдела внешнего кольца, так теперь звучала его должность. Самая низшая руководящая должность в колониях, Евгений Анатольевич. И уж точно ниже, чем заместитель начальника столичного отделения. Колония «Серов» с заповедником в его зону ответственности ну никак не входила. Это мир второго круга, по-простому — среднего кольца. Я же со своими особыми поручениями подчиняюсь напрямую Гатчине через голову любого начальника в колониях, и весь его крик сейчас — это не про дисциплину. А про то, что нашли объект века, но отчёт пойдёт мимо его стола. Единственное, что он вправе с меня спросить — это путевые листы да отчёт по казённому имуществу.

— Распоряжение советника Соколова, — сказал я. — Он старший по объекту. Вопросы к нему.

Пуговица замерла. Задавать вопросы главному менталисту ордена Евгений Анатольевич не стал бы и под конвоем.

— Аркадий Платонович, безусловно, в своём праве, — голос Пономаренко сел на пол-октавы и пошёл ровнее. — Однако я вправе затребовать у вас оперативную документацию: путевой отчёт, расход средств, топлива и артефактов. Состояние казённого имущества: плащ, снаряжение… — взгляд прошёлся по мне сверху вниз и зацепился за запястье. — Где ваши часы, Воронов? Часы — обязательный атрибут нашей формы.

— Изъяты техническим отделом под протокол. Номер акта запросите у Киселёва.

Про то, что мои часы теперь первое вещественное доказательство кармана за шкалой и лежат в кармане Пашиного халата вместо сейфа, я уточнять не стал. В описи такой графы нет, а Пономаренко это знание сейчас ни к чему.

— К вечеру всё перечисленное должно лежать на моём столе.

— К вечеру будет, — согласился я. — Мы с дороги, почти три недели на ногах.

Он смерил взглядом меня, потом Машу. Напарница стояла на полшага сзади, смотрела на Пономаренко с тем спокойствием, с каким смотрят на осеннюю морось — неприятно, но зонт есть.

— Адепт Черкасова, с вас путевой отдельно. Вы же, насколько я помню, Воронова сопровождали не с первого дня его выезда. Маршрут, расход, артефакты.

— Будет, — сказала Маша, кивнув.

Пономаренко развернулся и пошёл к лестнице. Его пальцы опять потянулись к пуговице, но он вовремя отдёрнул руку и сунул в карман. Спину он держал подчёркнуто прямо, как человек, который отступил, но отчаянно хочет выдать это за победу.

Я пошёл в сторону дежурной стойки спросить про кабинет, но Маша перехватила меня, взяв под руку.

— Ключи от кабинета я уже получила. Идём.

Пока я разбирался со складами сектантов и проверял дом Берёзова, Маша уже успела обжиться в кабинете. Я уже был тут, новый кабинет вдвое больше гатчинского: два стола друг напротив друга, шкаф, вешалка, окно на набережную и небольшой диванчик. Три недели назад он стоял пустой: казённая мебель да запах свежей краски.

Сейчас же на столах уже лежали аккуратные стопки протокольных бланков и чистой бумаги, строго выровненные по краю, стаканчик с десятком идеально наточенных карандашей, ручки, скрепки и прочая мелочёвка, так необходимая для бумажной работы. И когда Маша только успевает? В Гатчине за такой же порядок на моём столе я ей, помнится, выговорил.

Я бросил плащ на стул и только потом понял, что сделал это не думая. Стол у окна оставил ей, там свет лучше и вид на воду. Раньше бы наверняка занял именно это место, но сейчас уступил лучшее ей.

Уселись, разложились, и, не сговариваясь, взялись за отчёты.

Первый рапорт — официальный, подробный, в Гатчину, как велел Соколов. Всё, как ему рассказывал, но с предысторией, начавшейся за пару дней до спуска в подземелье храма. Склад, дом Берёзова, погоня по городу и устранение попаданца в «Павловске», ни слова о своих домыслах, только холодный отчёт. Далее зацепка за фотографию и выход на лагерь сектантов, бой, спуск, зал, коридор, камера, библиотека. Первый вывод за весь отчёт об «объекте № 17»: час сорок внутри обернулся семнадцатью сутками снаружи. Описал всё, что видели глаза, кроме боковины одного шкафа.

Закончив, я отложил ручку, размял пальцы и достал блокнот. Вторая бумага не значилась ни в какой описи. Перегнал рез начисто на свежий лист, знак за знаком, сверяясь через инквизиторскую память: двадцать две строки, осьминог, черта наотмашь. Работа шла медленнее, чем в камере при керосинке, не спешил, перенёс всё точь-в-точь. Оригинал остался в блокноте, во внутреннем кармане. Чистовой копии предстояла дорога без плащей и без грифов. Я сложил бумагу в конверт, ещё без адреса, и убрал во внутренний карман, вместе со своим блокнотом.

Маша за своим столом писала путевой отчёт для Пономаренко, изредка поглядывая в мою сторону, ни о чём не спрашивала и не комментировала. Через час поставила передо мной стакан чёрного чая, крепкого, без сахара, как я люблю.

Дальше пошёл отчёт для Филипенко и формально для Софьи Михайловны, которая, как я понял, сейчас уже в Гатчине, доклад, вероятно, догонит её орденской почтой, прямо после того, как его изучит Иван Иванович. Здесь я написал про рез: свежие кромки на старом дереве, копия при мне, планирую расшифровать своими каналами, через надёжный, проверенный источник. Дописал, перечитал и только потом поставил подпись.

Дальше взял бланки расходных ведомостей и наскоро набросал отчёт о расходе средств, топлива и артефактов. Бумага, которую Евгений Анатольевич действительно имел право требовать.

Закончил как раз в тот момент, когда за окном пролетела жирная чайка и громко завизжала прямо напротив.

— Через час вернусь, — сказал я, вставая из-за стола, и положил Маше на стол бумаги для Пономаренко. — Сдай ему, когда будешь свои относить.

Маша лишь молча кивнула, не отвлекаясь от писанины.

Я сдал отчёт адъютанту Филипенко и вышел из здания. Главпочтамт колоний находился в квартале от управления, на той же набережной: гулкий зал с высоким потолком, десяток окошек. Подошёл к свободному и, взяв ручку, вывел адрес печатными буквами: Петербург, Фонтанка и дальше номер дома через два от моего. Это послание должно было попасть в руки Санька. Была старая договорённость, что вся корреспонденция от отправителя И. В. копится у него, пока за ней не придут.

Внутри лежал лишь лист с копией надписи, без единого слова — сама письменность древних скажет наставнику больше любой приписки.

Барышня в окошке кинула конверт на весы, налепила марок на половину лицевой стороны и придавила штемпелем. За всё взяла четвертак с двумя полушками.

— Ночью уйдёт на большую землю, — сказала она. — Дня через три-четыре доставят, если в Чусовом затора не будет.

Я кивнул, поблагодарив.

Три-четыре дня против «будут года два разбираться со своими словарями», как сказал техотдел про входной камень. Гражданская почта обгоняла имперскую науку на пару лет, и никто в этом зале не подозревал, какой груз только что приняли за несколько монет.

Я вышел на набережную. От реки тянуло приятной прохладой и рыбой. Постоял немного, глядя на воду и двух рыбаков, удивших с пустой пристани.

Завтра надо будет позвонить Петру. Сказать, что жив, и что орденская бюрократия жива не меньше меня. Узнать, как у него самого дела после «Орска». Порасспрашивать насчёт запчастей для «Ижа», которые должны были доставить две недели назад. И обронить между делом, что у Санька для него будет чтение.

Разница с Петербургом — четыре часа, но это не помеха, наставник всегда просыпался ни свет ни заря.

Обратно я шёл тем же маршрутом. У правого крыла управления из полуподвальных окон потянуло казённой кухней: чем-то мясным, выпечкой и капустой. Только тут я сообразил, что до сих пор не позавтракал, а последний раз ел на полевой кухне в заповеднике, потом поезд, кабинет, бумаги.