Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 26

Берёзов — фильтр: через него секта пропускала улов со всего земляного сектора, решала, кого в учёбу, кого под нового подселенца, кого в расход. А этот, в мезонине, сидел и смотрел на фильтр день за днём.

Сектант? Нет. На теле нет метки, да и сектанту незачем сидеть под чужим окном, он сидел бы внутри круга. И не из наших, иначе не убегал бы, а спокойно сдался как «музыкант» в Петербурге. Одиночка. Попаданец, что сам сел караулить человека, который решает судьбу таких, как он. А что у него к фильтру за дело — пыль да объедки не скажут. Скажет журнал.

Спустился, вышел на крыльцо, сел на верхнюю ступеньку. Тень от козырька легла на колени — в самый раз читать. Достал журнал и словарь. Продолжил.

Снимал словарь страницу за страницей, сводил с журналом. Источник пошёл в расход, ровно, как и в дороге, и к середине тетради виски заломило по-настоящему. Дочитаю — отдохну.

Журнал читался. Не весь, обрывками, но главное проступало.

Первые записи — про Берёзова. Когда выходит, когда возвращается, кто приходит и с какой стороны. Числа, время. Человек в мезонине вёл учёт чужой жизни так же дотошно, как сам Берёзов вёл свой. Месяца два, если по датам.

Он знал, у кого он сидит под окном. Это было понятно по одной только строчке: «тот, кто сортирует».

А потом пошло другое, не про слежку. Короткие строчки, вразнобой, через страницу, явно писал не для дела, а чтобы не сойти с ума. Про то, как очнулся. Про чужие руки, чужое имя, чужую жизнь. Про работягу, в чьём теле проснулся: того уже не стало, придавило рухнувшим во время погрузки стеллажом. Пустое тело, чужая смерть, не его рук дело.

Как у Анны Захаровны Снежной.

Не маг. Не убийца. Но и не сектант. Попаданец, что не брал чужого силой, а очнулся в покойнике и стал жить дальше, потому что больше негде. Учил язык по вечерам в клоповнике. Боялся порталов и магии, судя по записям, был из техномира, далеко опередившего наш в развитии.

Я опустил тетрадь на колено.

В Павловске, у стены, я нашёл Соколову оправдание. Старше. Опытнее. Начинал с Петром. Лучший менталист ордена. Раз он сказал «замещение», в расход' — значит, так и надо.

А «замещение» бывает разное. Софья сама разложила: один занял чужое тело силой, с убийства начал, — такого без жалости. Другой очнулся в покойнике, и вины на нём нет. Но опасны все, нас этому учили ещё в институте.

Соколов влез беглецу в голову, прочитал его до дна. Поймал что-то, дёрнул челюстью. Что поймал, не сказал. А после убил мужчину, хладнокровно сказав: «замещение», ликвидирован'. Невинного, не мага, не сектанта прибрал, не довезя, хоть и обещал.

Что он там вычитал напоследок, я не знаю. Знаю одно: оправдание, что я сформулировал для старика, больше не держится.

И тут всё сошлось, как сходятся две дороги в одной точке.

Маша. Фиолетовый контур поутру, револьвер в руке, палец на спуске. Я ведь тоже стоял над «замещением» и решал. И не выстрелил — снял палец, ушёл.

А ещё недавно выстрелил бы.

Без Софьиных разборов, без «бывает разное». Вычислил попаданца — убей, если не можешь доставить в орден. Я бы нажал. Поступил бы так, как Соколов сейчас. Демон есть демон, в расход.

Что-то за эти дни во мне треснуло, и назад уже дороги нет.

М-да…

Я отпустил источник.

Снимки в голове разом погасли. Страницы словаря осыпались пеплом, текст ушёл, и журнал в руках снова стал загадочным — ровные чёрточки чужого письма. Осталось лишь то, что попадалось чаще другого и засело само: «дом», «ждать», «портал». Три слова через весь дневник мёртвого человека.

Источник тут же начал наполняться — медленно, по капле, отыгрывая потраченное.

Хлопок по плечу выбил меня из мыслей.

— Ты чего подвис? — Волков глядел сверху, заслонив солнце. — Сидит, в тетрадку пялится как сыч. Всё, Игорь, окончен бал. Иномирца замочили, логово прикрыли, бумажки собрали. Поехали отметим по-человечески. Я угощаю.

В микроавтобусе Волков балагурил, Соколов молчал, глядя на город в окне, практикант вёл. Я листал журнал по верхам, без памяти, разбирая знакомые слова.

— Сколько же их тут ходит, — сказал я, ни к кому не обращаясь. — Через одного Берёзова проходили десятки. А ведь такое везде, по всем колониям, да и на большой земле тоже.

— Во! — Волков обернулся с переднего сиденья, будто ждал этих слов. — А я про что. Их прорва, Игорь. И каждый — мина. Понятно, что рванут не все, но достаточно одного, чтобы уничтожить наш мир.

Я не ответил. Я сказал про число, а не про то, что с числом делать, но Волков услышал своё.

Ресторан, у которого остановился микроавтобус, был лучшим в Серове. Заведение для чистой публики: тёмное дерево, медные лампы, цены под стать. Официант принял заказ, не переспрашивая, принёс запотевший графинчик. Разлили. Дима поднял рюмку за то, чтоб чаще видеться вот так, а реже на работе, — тост у него на все случаи один. Соколов пригубил и отставил, плащ перекинул на спинку стула и сидел ровно, спокойно.

— Игорь, — Волков обмяк после второй рюмки, выпитой до закусок. — Я тебе про «Избавителей» говорил. Помнишь?

— Помню.

— Ты подумал?

— Не до того.

— А ты сейчас подумай, — Дима подался вперёд, и хмельная развальца сошла с него, будто и не пил. — Сам же в машине сказал: прорва их. И ведь эта правда. С этим кто-то должен бороться. А кто, если не такие, как мы? Ты за последний месяц службы уложил их столько, сколько иной за год не сделает. Тебе там самое место.

Соколов молчал. Но делал это так, что молчание давило сильнее слов. Главный менталист ордена, наставник Волкова, сидел и слушал, как меня уговаривают, и не возражал. Значит, уговор шёл с его ведома.

— Что хоть за клуб? — спросил я, чтоб потянуть время. — Взносы, собрания?

— Свои люди, свой круг, — Волков улыбнулся. — Связи, какие нигде не обретёшь. А с такими умениями ты быстро заработаешь авторитет. И по службе взлетишь быстрее.

— Так вот как Пономаренко добился повышения?

Дима посмотрел при этих словах на наставника, тот еле заметно кивнул.

— Раскрывать, кто в членах «Избавителей», запрещено, но про Пономаренко отвечу: его там нет.

— Удивительно, — выдохнул я, — как это он туда не пробрался.

— Там числится только те, кто действительно делает что-то.

— Условия?

— Чистая формальность, — отмахнулся друг, — открыться на входе. Перед своими, без тайн. Мы там почти все менталисты. Глянут, убедятся, что ты чист, не подсадка.

Вот оно.

Открыть разум. Большинство наверняка выше шестого, а ведь среди них будет и Соколов, тот узнает всё. Мой дар видеть попаданцев двух видов. Фиолетовый контур Маши. Метку на руке Петра. Татуировку Артёма на спине в ту роковую для меня ночь. То, о чём Филипенко велел молчать перед всеми, потому что где-то течёт.

Я не мог открыться. И не мог сказать почему. Молча положил на стол фотографию, что нашли у беглеца. Сделал вид, что думаю над ней, а не над ответом.

Их и впрямь прорва, попаданцев. И Волков по-своему прав: с магом энтропии в Комарове, с такими, как Артём, бороться надо, тут не поспоришь. Да только не все они Артёмы. Один — Анна. Другой — Красин. Третий вон лежит в Павловске у стены, и вся его вина в том, что очнулся в мертвеце. Клуб этого различать не станет. Для клуба демон есть демон.

Друг тронул меня за руку, поторапливая с ответом.

— Не моё, Дим, — сказал я, не отрывая глаз от снимка. — Я одиночка, ты знаешь. Не люблю собраний.

Волков откинулся. Улыбка осталась, а тепло из неё ушло.

— Ну-ну, — обронил он. Точь-в-точь как тогда, в Питере, когда я не сказал, в какой архив едет Пётр.

Соколов заговорил наконец, мягко, по-домашнему:

— Зря, Игорёк. Свои своих держатся. А кто сам по себе, тот сам по себе и остаётся. Случись что — и спросить не с кого, и заступиться некому.

Сказано ровно, без нажима. И всё же это не забота. Это оценка. Меня примерили и отложили в сторону.

Я хотел ответить, но не успел.

Хлопнула входная дверь, официанты в зале забегали. Я поднял глаза.