Инквизитор. Охотник на попаданцев 3 (СИ), стр. 25

— Так это… «Шлагбаум», — выговорил полицейский. — Меблирашки у портала в Серове. Клоповник, какой ещё поискать надо. Туда проезжие на ночь сваливаются, чтоб подешевле. Я по службе бывал несколько раз. Крайний вчера. Народ там в основном подшофе.

— Спасибо.

Парень кивнул и отступил на пару шагов дальше, чем стоял до этого.

В четыре часа мы уже были в Серове. Направился к мотоциклу, он стоял у главного входа вокзала, там, где я его бросил, когда помчался за беглецом. Я осматривал повреждения, которые «Урал» получил во время погони: новые царапины на корпусе, вывернутое зеркало. Вздохнул.

— Игорь! — Волков высунулся из подъехавшего микроавтобуса. — Брось ты этот тарантас, никуда он не денется. Поехали с нами, всё равно тут все дороги в центр ведут. Покатаемся, вернёмся — заберёшь. А то стоишь смурной. Залезай.

Я оглянулся на мотоцикл. А почему бы и нет? Заодно посмотрю, как работает Соколов, легенда инквизиции.

Махнул рукой, поднялся в салон.

За рулём сидел молоденький практикант в светло-сером плаще — первый год, выезды только при старших. Держался так, словно боится лишний раз вздохнуть в одной машине с Соколовым.

— Поедем к дому Берёзова, через гостиницу у портала, — обронил старик, достал плоскую фляжку из внутреннего кармана и глотнул, не поморщившись. — «Шлагбаум».

Дорогу практикант знал, хотя в Серове бывал, похоже, не чаще моего. Серый плащ держал перед глазами карту, которую заранее запомнил, и теперь вёл, не переспрашивая. Инквизиторская память.

Удобная штука, да недешёвая. Фиксируешь страницу или карту взглядом, и мозг держит её картинкой, до последней пометки, пока давишь источником. Как только отпустишь, картинка уйдёт, в голове остаётся лишь то, что попадалось чаще другого. Одну страницу так подержать — пустяк. Десяток — и в висках застучит, источник начнёт проседать на глазах. Парень жёг свой, лишь бы не плутать: рвение первогодки.

Зато текст ничем не сыщешь быстрее. Я этим брал имперский архив, когда мы с Петром рыли всё про Орден Осьминога, снимал полку за полкой и сличал, не выходя из читального зала.

Корпус гостиницы «Шлагбаум» стоял вплотную к депо в трёхстах метрах от вокзала. Двухэтажная, штукатурка висела лохмотьями, на вывеске полосатая палка выгорела до серого. Дешевле в Серове, видно, и не сыскать.

Хозяин оказался за стойкой, это был мужчина с подбородком, глубоко утопленным в шею, как у откормленного голубя. При виде чёрного плаща он побледнел и чуть не завалился за стойку. Я положил перед ним связку с тиснёным шлагбаумом.

— Не суетись, мы не за тобой. Узнаешь ключи?

Он помешкал, кивнул.

— От какого номера?

Владелец взял в руки ключи, повертел, рассматривая выступы, потом пролистал учётную тетрадь.

— Шестьдесят второй. Второй этаж, в конце, — и, спохватившись: — А чего натворил-то глухонемой?

— Ничего, — сказал я и пошёл к лестнице.

Место было гиблое: коридор, судя по грязи и вони, царившим тут, не убирали с полгода. Номер оказался на удивление чистым, видно, жилец ценил порядок: ни пыли, ни намёка на какую-то грязь. Койка, тумбочка, табурет, окошко во двор. Вещей раз-два: смена белья, бритва, кружка перевёрнута на белые салфеточки. Вещей мало, значит, постоялец часто срывался с места, добра не копил.

Окно глядело не на улицу, а во двор, на глухую стену и пожарную лестницу. На подоконнике столбиками лежала медь, рассортированная по номиналу, — так раскладывает деньги тот, кто бережёт каждую монету.

Соколов прошёлся туда-сюда по номеру. Волков сунулся в тумбочку.

— О, гляди! — Димка вытянул пропуск, раскрыл. — Нестеров Богдан Олегович, грузчик. Работал здесь, на вокзале.

Он протянул мне корочку и тут же принялся потрошить всё содержимое комнаты. Усилия оказались не напрасны: в матрасе нашлась тетрадь в клетку.

Я раскрыл. Страница расчерчена на четыре колонки — две пары. Слева слова на том же чужом языке, что и в журнале, справа наши, имперские, выведенные мелко, старательно, тем же ровным почерком. Самодельный словарь. Беглец составлял его сам, слово за словом. Учил наш язык, чтобы не палиться в толпе. Так вот почему владелец гостиницы назвал его глухонемым, да и работа у него была немногословная. Бери да носи мешки из одного вагона в другой.

Ещё раз взглянул на тетрадь.

Вот он, мой ключ.

Я пролистал. Первые страницы — насущное: «хлеб», «вода», «сколько стоит», «спасибо», «не понимаю». Дальше фразы: как спросить дорогу, как взять билет, как назвать день недели. Человек, заброшенный в чужой мир, садился вечерами в этом клоповнике и учил столбик за столбиком, чтобы наутро сойти за своего.

У слова «здравствуйте» на полях подрисована крохотная закорючка — не то пометка себе, не то рука дрогнула.

Что-то в этом цепляло, помимо дела. Мазнуло и прошло.

— Что за каракули? — Волков заглянул через плечо.

— Его словарь. К журналу подойдёт.

— О, — Дима хмыкнул. — Сняли демона, а тот ещё и грамоте учился. Прилежный попался.

Соколов на это ничего не сказал. Стоял у окна, мерно потягивая из плоской фляги. Старик смотрел во двор, а плащ всё так же перекинут через руку.

Спустились в микроавтобус. Пока ехали к адресу Берёзова, положил журнал и словарь на колени.

За дело. Снял взглядом первый разворот словаря. Источник начал тратиться на удержание, ровно, как из крана. Я взял первый снимок, второй, свёл с журналом, отпустил. Снял следующий.

Слово к слову. Язык один, рука разная: в журнале беглец писал для себя, размашисто, словарь же выводил начисто. Я вёл пальцем по строке журнала и отыскивал её в снятом развороте, в памяти.

«Дом». «Через дорогу». «Тот, кого жду».

Сложилось. Обрывками, через слово, но сложилось. Журнал начал читаться. Дальше пошли даты, время, короткие пометки — записи человека, что изо дня в день смотрит за одним домом и ждёт. За чьим и чего — на следующих страницах, до них я ещё не добрался.

Достал фотографию, перевернул. Слово, выведенное в углу рукой Берёзова, прогнал по словарю в памяти. Пусто. Ни корня, ни схожего сочетания. Другой язык, не тот, что учил беглец. Словарём не взять.

В висках давило, источник просел. Я держал снимок, не отпуская, и журнал понемногу складывался в обрывистую чужую речь человека, которого мы час назад прижали к глухой стене.

— Приехали, — сказал практикант.

Микроавтобус сбавил у дома Берёзова. Напротив — дом с мезонином, откуда бежал мужчина.

Пошли к крыльцу по увядшей траве, выросшей по пояс. Сухие листья эвкалипта лежали на ступеньках: парадным входом давно никто не пользовался. Беглец входил и выходил с заднего двора, оттуда же и сорвался на спортивном «Иже», когда увидел нас.

Дверь поддалась отмычке. Внизу пыль лежала ровным слоем, нетронутая, как снег, по которому не ступали. Мебель под чехлами, на чехлах серый налёт. Сюда не заходили.

Мы поднялись по узкой лестнице в мезонин.

А вот тут жили, точнее, не жили, а бывали. От верха лестницы к окну через пыль шла дорожка, протоптанная подошвами в один след: туда-обратно, туда-обратно, день за днём. У окна стул, развёрнутый к стеклу. На полу рядом две консервные банки, одна вычищена до блеска. Бутыль с водой. Человек сидел тут подолгу, не отходя, ел, не отрываясь от стекла, и смотрел.

Я сел на стул. Отсюда двор Берёзова открывался весь: калитка, крыльцо, веранда. Кто приходит, кто уходит — лучше места для наблюдения не выбрать.

Зацепок не осталось. Что нашли при нём — журнал, глушилка, фотография, — то теперь у меня. Здесь только пыль да объедки. Ни записки, ни адреса, ни имени. Беглец не оставлял здесь следов, кроме тех, что натоптал подошвами.

Через дорогу, во дворе Берёзова, всё ещё возились полицейские, что-то грузили в грузовик, который должен всё это отвезти на склад инквизиции. Волков ходил вдоль забора, переговаривался с пожилой соседкой из углового дома — та качала головой, что-то втолковывала. Соколов общался с другим соседом на той стороне. Пусть ходят. Соседи расскажут им про тихого жильца, что пропал да не вернулся, про то, как никто не видел, кто лазил в дом. Ничего, что связало бы этих двоих.