Лучший травник СССР 4 (СИ), стр. 42

Старший хмыкнул, стряхивая пепел в жестяную банку из-под кофе, стоящую на подоконнике.

— И ты поверил?

— А чему тут верить? Я его знаю лет шесть. Он врать не станет. Говорит, сам видел. Снимки делал. Анализы брал. Там всё сходится. Ткани растут с нуля. Не рубцуются, не наращиваются поверх, а именно растут. Как у ребёнка.

— У ребёнка, — эхом повторил старший. — Слушай, а ты не думаешь, что это… — он покрутил пальцем у виска.

— Думал. Сначала. А потом он мне ещё одну вещь сказал. У них там, в Свердловске, главврач обкомовской больницы в учениках ходит. У какого-то травника. И этот травник уже не только пальцы растит. Он рак лечит. И лейкоз. И ещё что-то такое, о чём мой коллега говорить отказался. Ещё и удивился, что мы про него не знаем, а вроде, как должны бы знать. Вроде, как бывал он у нас, в «Кремлёвке», и не раз. Даже переспросил пару раз, пока я не заверил, что точно не знаем и не видели такого.

Старший замолчал. Сигарета в его руке дотлела до фильтра, он даже не заметил. Потом спохватился, затушил и потянулся за второй.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Что?

— Что если это правда, то мы с тобой — дураки. Сидим тут, в «Кремлёвке», лечим номенклатуру от ипохондрии, простатита и подагры, а где-то в тайге мужик в лаптях делает то, что мы и во сне не видели. И делает не на словах, а на деле.

— Ну не в лаптях, — усмехнулся молодой. — Он егерь. И «органы» за ним приглядывают. Мой коллега говорит, что к нему даже из Москвы приезжают. Только не афишируют. Он мне это не впрямую сказал, но на «птичьем языке» вполне дал понять.

— Ещё бы афишировали, — старший нервно затянулся. — Представляешь, что будет, если об этом узнают? Очередь выстроится от Свердловска до Кремля. И знаешь, кто в ней будет первым? Наши пациенты. Те самые, которые нас с тобой на работу взяли.

— Так, может, это и хорошо? — молодой пожал плечами. — Если он умеет то, чего мы не умеем, пусть лечит и учит. Пусть делится. Мы же врачи. Мы должны лечить. А не должности делить.

Старший посмотрел на него долгим взглядом. Потом засмеялся — негромко, с горечью.

— Ты ещё молодой. Думаешь, если кто-то нашёл золотую жилу, он сразу побежит делиться? Нет, братец ты мой. Он будет сидеть на ней и ждать. Пока к нему придут с поклоном. Пока он станет незаменимым. А потом — посмотришь — этак он и до Политбюро доберётся.

— И что тогда?

— Тогда мы с тобой будем сидеть уже не в этой курилке и вспоминать, как в восемьдесят втором году какой-то егерь из-под Свердловска лечил рак травами. И смеяться над тем, что не верили. Потому что для нас это будет уже не новость, а анекдот. Только анекдот грустный. И смеяться там нужно будет самим над собой.

Молодой хотел что-то возразить, но в коридоре послышались шаги. Оба разом затушили сигареты и сделали вид, что обсуждают историю болезни. Дверь открылась, вошла медсестра с папкой.

То, что врачи здесь, было понятно. Медики совесть имеют и свои халаты оставляют снаружи, на вешалке, чтобы они табаком не провоняли.

— Иван Петрович, там ваш пациент жалуется на давление.

— Иду, — старший поднялся, бросил взгляд на молодого. — И ты это… Не звони больше своему свердловскому коллеге с рабочего. А то знаешь, как бывает. Сегодня он тебе про пальцы, а завтра ты — про то, что тебе не положено знать. И уже не по телефону, а в казённом кабинете и с лампой в глаза.

Он вышел. Молодой остался сидеть, глядя на едва дымящийся окурок в банке. И думал о том, что где-то далеко, в уральской тайге, живёт человек, который умеет то, чего не умеют они, дипломированные врачи. И он невольно поймал себя на мысли, что всерьёз чему-то учиться уже не так-то сильно хочется.

Сейчас он работает в лучшей клинике Союза. Оброс связями. Летом с женой на месяц поедет в Болгарию, на Золотые Пески. А осенью, как обещал тесть, на заводе его очередь на машину подойдёт. Родители сказали, с деньгами помогут. И вот когда столько важных дел вокруг, то затея с поездкой в таёжную глухомань отчего-то перестаёт казаться хорошей идеей.

Помощник нашего участкового милиционера притарахтел ко мне после обеда на их служебном мотоцикле, давно уставшем жить.

Молодой парень, только после армии, оттого старательный до жути. Кстати, немного лицом на нашего участкового похож. Пусть не сын, но чую, что-то вроде племянника ему будет.

— Жалоба, значитца на вас, Александр Сергеевич, — чисто по-деревенски пояснил он свой визит.

— И кто же у нас в жалобщиках? — хмыкнул я в ответ.

— Красноуфимский райздравотдел. Обеспокоены они, что вы занимаетесь неправомерной врачебной деятельностью и требуют тщательной проверки.

— А чтож они сами не явились?

— А на каком основании? Это они в больницу какую могут с проверкой заявиться, или в фельдшерский пункт, которые у них по ведомству проходят, а вы к их епархии не относитесь, — хитровато улыбнулся помощник участкового, и я понял, что он вовсе не такой, каким кажется.

Да, отыгрывает этакого простофилю, а сам себе на уме. Всё же заранее просчитал, и уже наверняка сформировал в голове отлупную бумаженцию для райздрава, выдержанную в сухом минималистичном стиле официоза.

— Ну, раз жалоба, значит, будем разбираться, — я кивнул на стол под навесом. — Присаживайся, служивый. Чай будешь?

— От чая не откажусь, — помощник слез с мотоцикла, надел и поправил фуражку, которую вытащил из коляски. — Только я это… не надолго. Мне ещё в Ачит возвращаться. Дела не терпят, сами понимаете.

Ещё бы я не понимал. Девушки не любят, когда их надолго без внимания оставляют.

— Успеешь. Рассказывай, что там за бумага к вам пришла.

Он достал из планшета сложенный вчетверо лист, но разворачивать не стал — просто держал в руках, будто грел.

— Да что там рассказывать. Райздравотдел пишет, что вы, Александр Сергеевич, занимаетесь врачебной деятельностью без лицензии. Людей лечите, снадобья даёте, а у вас даже медицинского образования нет. Они это, конечно, не совсем так сформулировали, но суть я вам верно передал.

— И что они хотят?

— Проверку милицейскую. Но сами проверять вас они не могут, потому что вы не в их системе. Вот и написали жалобу участковому, чтобы он, значит, разобрался и принял меры.

— А участковый что?

— А участковый, — помощник хмыкнул, — Сказал, что это не его дело. Что вы егерь, и он вам не начальник. Но бумагу к делу подшил. Чисто для порядка. И меня к вам послал. Поговорить.

Я отпил чаю и посмотрел на него внимательно. Парень был молодой, но глаза умные. Не тот тип, что слепо выполняет инструкции.

— А ты сам-то что думаешь?

— Я? — он немного смутился, но ответил честно. — Я думаю, что ежели человек помогает, то неважно, есть у него диплом или нет. У меня бабушка, знаете, кем была?

— Кем?

— Травницей. Настоящей. Она меня самого в детстве выходила, когда я корью болел. Врачи говорили — не выживет, слабый слишком. А бабушка поила меня отваром из сушёных ягод, малины, смородины, ещё чего-то. И знаете — выжил. С тех пор я в травы верю больше, чем в таблетки и медицину. По крайней мере в ту медицину, что у нас в районной поликлинике.

— И где она сейчас, твоя бабушка?

— Померла, — он вздохнул. — Полтора года назад. Я как раз служил в то время. Но я её рецепты сохранил. В тетрадке. Там всё записано. И от кашля, и от живота, и от головной боли. Я иногда сам пользуюсь. И ничего, живой до сих пор.

Я кивнул. Вот такие разговоры — они дороже любых бумаг. Потому что за ними — жизнь.

— Слушай, Костя, — я вдруг вспомнил, как его зовут, хотя слышал про это мельком, вроде, от Василия. — А ты сам-то как? Нормально на службе? Всё нравится?

— Да ничего. Только скучно иногда. У нас тут редко что случается. Вот разве что жалобы на вас. Но это так… — он махнул рукой. — Не беда. Главное, чтобы люди здоровые были.