Таверна КФС 2 (СИ), стр. 23
После ужина надо будет замесить побольше теста и поставить настаиваться в ледник.
Думаю, завтра уже можно предложить гостям попробовать новое блюдо!
На следующий день я встал раньше всех. Даже раньше эльфа.
Ну, а что? Дел — выше крыши, и разлёживаться некогда!
Наскоро ополоснувшись у колодца, я первым делом пошёл в сарай, где со вчерашнего дня лежали Мартины обогревательные камни.
Взял один в руки.
Хм… Тёплый. Не горячий, а именно что тёплый — как кирпич с печки, которую протопили с вечера, а сейчас уже утро. Держать в руках приятно, но не более того.
Стало ясно одно — эту штуку надо как-то активировать. Потому что я что-то сильно сомневаюсь, что именно таким вот теплом можно обогреть комнату.
В общем, скорее всего, камень деактивирован. Ну а то, что тёплый… просто теплопотери. Потому даже в деактивированном состоянии греется.
— Что ты делаешь с гномьим камнем?
Я аж подпрыгнул.
Позади меня стоял Алдарон. Как он подошёл — я не услышал от слова совсем. Ходит, как кошка. Ну, или как эльф…
— Кофе варить буду. — Ответил я, переведя дух. — Ну, вернее, проверяю, получится ли. — И тут же уточнил. — А почему гномьи?
— Потому что гномы придумали. — Ответил эльф, будто это очевидно. — Грубая работа. Сила в нём течёт неровно. Дай…
Я вложил камень в протянутую эльфом руку.
Алдарон повертел его в пальцах, посмотрел на просвет, будто ювелир на мутный изумруд и пренебрежительно фыркнул. После чего, провёл большим пальцем по боку камня — там, где я только сейчас заметил тонкую, едва различимую бороздку. Будто царапину.
Камень в его руке едва заметно мигнул тусклым красноватым светом. Прямо изнутри — как уголёк, на который подули.
— На.
Я взял камень обратно и…
Ох ты ж!
Камень был уже не тёплым — а очень горячим. Как кружка с только что налитым чаем. И с каждой секундой становился всё горячее.
— Это — самое слабое. — Эльф снова ткнул пальцем в бороздку. — Чем дальше вдоль этой черты проведёшь — тем сильнее греет. Проведёшь обратно — слабее. До самого конца — камень уснёт.
Я осторожно провёл ногтем вдоль бороздки на пару сантиметров.
Через пару секунд держать камень голой рукой стало невозможно, и я, зашипев, перекинул его из ладони в ладонь, как печёную картошку из костра. А потом, и вовсе положил на землю.
Ничего себе — «самое слабое»!
Алдарон смотрел на мои мучения с лёгкой… нет, не улыбкой. С удовлетворением. Мол, вот, человек, смотри, что бывает, когда трогаешь то, в чём не разбираешься!
— А надолго его хватит? — Спросил я, дуя на ладони.
Эльф пожал плечами:
— На полную силу — на неделю. На малую — надолго. Потом — принесёшь мне. Заряжу.
Сказал — и спокойно пошёл к травам у забора.
А я так и остался стоять над камнем, дымящимся на утренней росе.
Регулировка, получается, есть! А это меняет всё.
Для теплиц зимой — ставишь на малую силу, и греют они себе потихоньку месяцами. А вот для лотка с кофе — на полную. Чтобы песок раскалился так, чтобы турка закипала за пару минут.
Правда, тогда раз в неделю камень надо будет менять и относить эльфу на подзарядку. А это — обслуживание, вроде как, является чуть ли не самым дорогим в подобной артефакторной магии.
Обмотав ладонь тканью рубахи, я подобрал камень и провёл ногтем по бороздке в обратную сторону — до самого конца. Через минуту камень снова был просто тёплым.
Ушёл в спящий режим.
Ну, что ж! С камнем разобрались. Теперь — осталось сделать то, что я откладываю уже чёрт знает сколько!
Отец, как раз, заканчивал завтракать, когда я подсел к нему за стол.
— Пап, пора к кузнецу.
Отец отложил ложку и посмотрел на меня этак… с интересом:
— Сегодня?
— Сегодня! Иначе, опять что-нибудь помешает. Я к нему уже недели две собираюсь — то парник, то грибы, то кофе, то торги…
Отец вытер рот рукой, хмыкнул и кивнул:
— Ну, раз сегодня, значит — сегодня. Пошли к Гуннару. Он лучший в округе. Мы с ним ещё по службе знакомы.
Почему-то, когда отец произнёс имя кузнеца, его глаза как-то хитро блеснули.
Но тогда я этому особого значения не придал.
Кузнечная слобода оказалась на самой окраине города, у реки. И это не случайно.
Кузня — это огонь. Постоянный, сильный, с искрами. А город — это деревянные крыши, сараи, сено. Одна неудачная искра при сильном ветре — и полгорода в огне. Именно, поэтому кузнецов в старину и селили на отшибе, да ещё и поближе к воде. Чтобы, если что, было чем тушить.
Судя по всему, тут рассуждали точно так же.
Ворота во двор Гуннара висели на одной петле и были подвязаны верёвкой, чтобы не упали.
Я хмыкнул про себя.
Сапожник без сапог, а кузнец — без петель!
Мы с отцом прошли внутрь кузницы, и я огляделся — жарко, дымно и громко. Пахло горящим углём и раскалённым железом. Мальчишка — лет двенадцати, раздувал меха, а у наковальни стоял сам кузнец — здоровенный мужик, чуть ли не на полголовы выше моего отца. Руки — как две моих ноги, борода с одного боку подпалена, кожаный фартук весь в прожжённых точках.
Увидев нас, кузнец опустил молот, сунул заготовку обратно в горн и вытер руки о фартук:
— Ульф! Сколько лет, сколько зим!
— Здорово, Гуннар!
Мужики обнялись так, что у меня рёбра заныли, просто глядя на это.
И в этот самый момент, дверь, ведущая из кузни в дом, приоткрылась, и внутрь заглянула девушка:
— Пап, завтрак… — И замерла на полуслове.
Каштановые волосы, светлые глаза в обрамлении пушистых ресниц…
Брунгильда!
Сердце в груди тут же забухало. Ну, как — сердце… Сердце Хайнца. Тело, всё-таки, прекрасно помнило, по кому оно сохло до беспамятства.
Но, к моему удивлению, в этот раз, никакого ступора не случилось. Никакой «рассинхронизации» — как тогда, в таверне. Так, лёгкое волнение — и всё.
Похоже, тело Хайнца потихоньку привыкает к тому, что в нём теперь хозяин я!
Брунгильда скользнула по мне взглядом, задрала подбородок повыше, громко фыркнула и, развернувшись так, что взметнулись волосы, вышла обратно в дом. Ещё и дверью хлопнула. Не сильно, но так, чтобы было слышно.
Я лишь посмеялся про себя.
Так вот, значит, чья она дочка…
Память Хайнца тут же услужливо подкинула пару картинок: вот он — с открытым ртом — стоит у ворот этой самой кузни, вот он — красный как рак — тащит Брунгильде какую-то ромашку, а она хихикает со своей подружкой…
Ну, да. Раньше-то Хайнц за ней хвостиком бегал. Чуть ли не в рот заглядывал. А теперь — не бегает. Смотрит, как на пустое место. Да ещё и при подруге в таверне отшил.
Вот она и бесится.
Хотя, если так в памяти покопаться, сама она к Хайнцу никогда никакой симпатии и не испытывала. Просто ей, видимо, нравилось, что за ней кто-то бегает.
А теперь — не бегает. Непорядок!
Я скосил взгляд на отца.
Тот стоял с абсолютно невинным видом и рассматривал потолок кузни. А в уголках губ пряталась усмешка.
Ага. Вот, значит, почему у него тогда глаза так хитро блеснули…
«Девушки любят действие, а не бездействие», да, пап?
Гуннар, похоже, ничего не заметил. Просто спросил у отца:
— Ты мимо проходил, зашёл поздороваться? Или заказ есть?
— Есть. — Отец кивнул на меня. — Сейчас скажет, что ему нужно.
Кузнец едва заметно удивился, что заказ не у Ульфа, а у меня, но спрашивать что-то не стал, просто перевёл взгляд на меня.
Ну, а я поднял с пола обгорелый прутик и прямо на утоптанном земляном полу кузни начал чертить.
Много чертить!
Первым делом — овощечистка.
Кузнец долго смотрел на мой чертёж, наклоняя голову то вправо, то влево.
— И что это?
— Нож для чистки овощей. Лезвие с прорезью, и оно немного проворачивается на оси. Ведёшь по овощу — и кожура снимается тонкой стружкой.