Наследник (СИ), стр. 72

Я видел людей. Немолодого человека в напудренном парике и камзоле, с факелом в одной руке и кайлом в другой, стоящего перед Дверью. Его глаза. Его лицо. Нос с горбинкой. Тяжёлый подбородок.

Я видел других. Мужчину в мундире, стоящего с факелом у самого входа. Шахтёров. Десятки, сотни шахтёров, бьющих кайлом в стены, выковыривающих из камня багровые зёрна. Их лица, перекошенные от ужаса. Их тела, высохшие, как мумии. Их последние мысли, вкусные, тёплые, полные жизни.

Вкусные? Эта мысль была точно не моя. Я понял это вдруг, с пронзительной ясностью, и меня передёрнуло от отвращения. Так вот что я вижу — чужие воспоминания. Той сущности, что сидела в кристалле. Она показывала мне свою жизнь. Свою историю. Свой бесконечный голод.

И пока я смотрел, пока я тонул в этом потоке, моё тело — там, в реальности, в красном свете зала — двигалось.

Я понял это не сразу. Сначала просто почувствовал, будто кто-то тянет меня за невидимые ниточки. Мягко, ласково, настойчиво. Шаг. Ещё шаг. Ноги переступали сами, без моей воли, медленно, как у зомби или лунатика. Руки поднимались. Обе. Левая и правая. Тянулись вперёд, к кристаллу, к его гладкой, тёплой, пульсирующей поверхности. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Пальцы почти касались граней…

— НЕТ! — заорал внутри меня Бади дурным голосом, от которого, казалось, задрожали кости черепа. — НЕТ! ОТОЙДИ! ОТОЙДИ! ЭТО ЛОВУШКА! ОН ЖРЁТ! ОН НАС СОЖРЁТ!

Наваждение лопнуло, как мыльный пузырь.

Я рывком вынырнул из потока чужих образов и обнаружил себя стоящим вплотную к кристаллу. Так близко, что чувствовал на лице его жар. Мои руки — обе — были вытянуты вперёд, и ладони замерли в каком-то сантиметре от поверхности. Ещё секунда — и я бы коснулся.

Я попытался дёрнуться назад. Поздно.

Субстанция внутри кристалла — тот самый глаз с огненным крестообразным зрачком, почти таким же, как у Бади — вдруг взорвалась. Расплескалась изнутри по граням, как чернила по стеклу, хлынула к поверхности, туда, где замерли мои ладони. И кристалл, твёрдый, монолитный, шестигранный, — вдруг стал мягким. Податливым. Будто превратился в густой тёмно-красный кисель. И из этого киселя, прямо мне в руки, рванулось нечто.

Оно не имело формы. Не имело веса. Не имело цвета. Это было что-то вроде сгустка раскалённого воздуха, или света, или дыма, — и оно ударило мне в ладони, прошло сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости. Хлынуло вверх по рукам, к плечам, в грудь, в голову.

И я заорал. Нет, я заверещал, как недорезанный заяц.

Боль была такая, какой я не испытывал никогда в жизни. Ни когда мне оторвало руку, ни когда Ефрем делал мне новую, ни когда в Крыму мне прострелили живот. Даже сегодня днем, когда во мне росли кристаллы, и то чувствовалось не так. Это было — будто в меня влили расплавленный металл. Нет. Будто меня самого размолотили блендером изнутри, вылили на противень и начали поджаривать. Каждая клетка горела. Каждый нерв вопил. Кровь в жилах, казалось, закипела.

Меня отшвырнуло от кристалла, как тряпичную куклу. Я пролетел несколько шагов, врезался спиной в обломок колонны и рухнул на пол, на хрустящую каменную крошку, корчась и выгибаясь дугой. Фонарь отлетел куда-то в сторону, и я услышал, как разбилось его стекло. Неважно. Ничего было неважно. Сейчас меня волновала только боль.

И где-то там, внутри меня — не в теле, а глубже, на каком-то другом уровне восприятия, на другом плане бытия, — началась битва.

Я видел её. Не глазами — глазами я в тот момент не видел ничего, кроме багровых вспышек и чёрных пятен. Я видел её как кошмар, как тогда, в первый раз, когда Бади явился мне в Крыму.

Огненная пустыня. Та самая, из моих снов. Бескрайняя, раскалённая, под багровым небом, с пылающим горизонтом. Только сейчас она не была пустой. Посреди неё, на песке, сошлись в смертельной схватке двое.

Один — Бади. Я узнал его сразу, хотя никогда раньше не видел его таким. Не тёмной кляксой с горящими глазами, не тенью с зубастой пастью, а чем-то огромным, бесформенным, клубящимся, будто сгусток тьмы размером с грузовик. С сотнями щупалец, с десятками пастей, с горящими глазами, разбросанными по всему телу, как угли в костре. Он ревел, бился, хлестал щупальцами, вгрызался удлиняющимися пастями в своего противника.

А второй… Второй был светом. Ярко-алым, пульсирующим, ослепительным. Огромным, вдвое больше самого демона, — столб раскалённого, движущегося, живого огня, внутри которого клубилась та самая тёмная субстанция с крестообразным зрачком. Он не ревел, не сражался. Он просто существовал в этом мире, и медленно, неумолимо, как прилив, наползал на Бади. Обволакивал его. Окружал. Втягивал в себя.

Бади сопротивлялся. Отчаянно, яростно, как загнанный в угол зверь. Его щупальца рвали огонь, его пасти вгрызались в свет, выдирая из него клочья, которые тут же гасли, как искры на ветру. Но на месте каждого вырванного куска тут же вырастал новый. Огонь был больше. Сильнее. Древнее. А Бади слабел. Я видел это. Чувствовал всем своим естеством. Его щупальца двигались всё медленнее, пасти щёлкали всё реже, глаза на теле гасли один за другим.

— ХОЗЯИН! — донёсся до меня его голос. Слабый, надорванный, далёкий. — ХОЗЯИН! ПОМОГИ! Я… БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! ОН… СИЛЬНЕЕ! ОН ПОГЛОЩАЕТ МЕНЯ! ОН СОЖРЁТ НАС ОБОИХ! СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

И в этот момент я почувствовал, как это происходит. Не там, в пустыне, — здесь, в подземном зале, в моем теле. Что-то чужое, огромное, древнее, раскалённое расползается по мне, заполняет меня, вытесняет и забирает себе мою оболочку. Как в моей голове рывками появляются мысли, которые мне не принадлежат. Холодные, голодные, нечеловеческие. Как мои пальцы скребут по каменному полу без моей воли.

Меня разрывало. Буквально. На две части. Одна часть была мной. Алексеем Зотовым, бывшим морпехом из Челябинска, графом, солдатом, идиотом, который полез туда, куда его не просили. А другая… Другая уже была им. Тем, что сидело в кристалле. И эта вторая часть становилась всё больше, а первая — всё меньше. Причем очень быстро.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И меня не станет. Совсем. Останется только он. В моём теле. С моими воспоминаниями. С моей рукой.

Нет! Нет, сука! Нет! Хрен тебе по всей морде!

И тут, в этом багровом аду, где-то на самом дне моего гаснущего сознания, вдруг всплыло воспоминание. Такое яркое и отчётливое, будто это было ещё вчера.

Песок. Жара. Гарь. Грохот. Посольство в какой-то вонючей арабской стране, дым, стрельба, крики. Вспышка РПГ. И моя левая рука, лежащая в паре метров от меня, на песке, отдельно от тела. В рукаве камуфляжа. С часами на запястье, которые всё ещё тикали. Дорогие часы, между прочим, швейцарские. Помню, как я смотрел на неё и не понимал, что происходит. Боли не чувствовалось. Я находился в шоковом состоянии. Боль пришла позже, как и кровь. Много крови. Хлещущей из обрубка, как вода из прорванной трубы.

И я помню, что я тогда сделал. Не заорал. Не потерял сознание. Не лёг умирать. Я перетянул культю турникетом. Сам. Одной рукой, зубами. Вколол себе боевую химию из аптечки, которую выменял у музыкантов. Добрался до своей оторванной руки, и затем засунул её в пакет со льдом из холодильника. А спустя некоторое время сидел в кабинете у перепуганного арабского хирурга и держал ствол «Стечкина» у его виска. «Шей, сука».

И он пришил. Рука прижилась. Пусть и не до конца, пусть и плохо, но прижилась.

Потому что я не сдался. Потому что я дрался. До конца. До последнего.

И сейчас — я тоже должен сражаться.

Я открыл глаза. Вернее, мне показалось, что открыл. Перед ними всё плыло, кружилось, вспыхивало багровым и гасло чёрным. Но где-то там, в нескольких шагах от меня, сквозь этот проклятый хаос, я видел его. Кристалл. Он всё ещё светился. Пульсировал. Дышал. Ещё ярче, чем раньше. Словно, высосав из меня силы, он только окреп.

И тут меня осенило. Он ведь наверняка во мне не весь, не целиком. Часть его проникла и сейчас дерётся с Бади. А часть — там, в кристалле. Это его дом. Его источник силы. Его аккумулятор, если хотите. И пока он связан с кристаллом, пока может черпать силы из него, — он будет сильнее моего ручного демона. Всегда. Потому что у Бади такого аккумулятора нет.