Наследник (СИ), стр. 31

Если здесь всё устроено так же, как и в будущем, то местный нотариус наверняка был предупреждён о появлении наследника Зотовых в моём лице заранее. И вот я приезжаю в Екатеринбург — и уже на следующее утро ко мне является полицмейстер, выясняет, кто я такой, приглашает к себе, мило улыбается. А вот нотариуса, как назло, не оказывается на месте, а буквально на следующий день он и вовсе заболевает. Более того, отказывается принимать меня даже у себя дома, хотя, по моему убеждению, с графами так не поступают. Ну и в копилку подозрений можно смело добавить ночное нападение — в котором меня совершенно точно пытались убить, а вовсе не ограбить.

Какой вывод из всего этого напрашивается? Всё просто: деньги тянутся к деньгам, тут Пьер прав на все сто. И, скорее всего, кто-то весьма серьёзный и влиятельный решил избавиться от неудобного претендента. Пока непонятно, какую роль во всём этом играет Шуйская — действует ли она сама по себе или на пару с кем-то ещё. Информации катастрофически мало, но ухо стоит держать востро.

Сделав несколько кругов по залу и поздоровавшись, кажется, с каждым вторым гостем на этом празднике жизни, Пьер потащил меня к белоснежному роялю, вокруг которого толпилась местная «золотая» молодёжь. Красивая брюнетка играла какую-то классическую мелодию и, как мне показалось, изрядно фальшивила, однако все вокруг слушали, затаив дыхание, и покачивали головами в такт. Меня же, честно говоря, как человека в музыке не особо сведущего (хотя любому уважающему себя аристократу полагалось знать наперечёт основные сочинения, а то и играть на каком-нибудь инструменте), куда больше увлёк глубокий вырез платья этой красотки — два белоснежных шикарных полушария живо напомнили мне, что близких отношений с женщинами у меня не случалось уже очень давно.

Заметив мой откровенно плотоядный взгляд, Пьер тут же дёрнул меня за рукав и торопливо зашептал на ухо:

— Перестань так откровенно пялиться, это неприлично. Это же будущая невестка Соболева! Спровоцируешь скандал — сынок у него не великого ума, да и нравственностью обделён.

Я тут же отвёл взгляд, понимая, что и правда слишком откровенно разглядывал барышню, а если уж это заметил захмелевший Пьер, то и подавно могли заметить остальные. Поэтому я отвернулся и направился к карточным столам, затянутым зелёным сукном. За ними в основном сидели мужчины: пили вино из хрустальных бокалов, курили, делали ставки. Кто-то выигрывал, кто-то нет, но особо расстроенных лиц я не приметил — публика тут собралась такая, что умела расставаться с деньгами, а раз уж садились за стол, то были готовы их потерять. Меня тут же попытались втянуть в игру, но я вежливо отказался и двинулся дальше. Дважды меня пытались пригласить на танец — оба раза совсем юные девицы, которым едва ли исполнилось семнадцать, — но и здесь пришлось уйти в глухую оборону. Во-первых, я решительно не умел танцевать и понятия не имел, как это делается в девятнадцатом веке. А начни я отплясывать что-нибудь в духе клуба из моего времени — меня бы попросту не поняли, а то и вовсе сочли опасным сумасшедшим.

Я поспешил скрыться от греха подальше, и мы с Пьером, лавируя между гостями, начали подниматься по широкой мраморной лестнице на второй этаж. Внизу шум и веселье шли полным ходом, но чем выше мы поднимались, тем тише становилось, будто мы погружались в другую, более спокойную реальность. Периодически попадались парочки, явно ищущие уединения, но мы старались не обращать на них внимания. Пьер, судя по всему, знал здесь каждый закоулок и уверенно вёл меня вглубь коридора.

— Здесь обычно потише, — пояснил он, — хозяева не жалуют, когда гости шастают по верхним комнатам, но я, сам понимаешь, в этом доме свой человек и знаю местечко, где можно перевести дух и выпить в тишине, не толкаясь локтями с соседом. Бывал тут ещё мальчишкой — Прокофий Петрович всегда был хлебосолен, а со старшим его сыном мы когда-то даже дружили.

Мы остановились у массивной дубовой двери, которую Пьер без всякого стеснения открыл и пропустил меня внутрь. За ней оказался небольшой, но очень уютный кабинет. Стены обиты тёмно-зелёным сукном, на полу — толстый ковёр с восточным узором, а прямо по центру напротив входа расположился камин в обрамлении чёрного мрамора, в котором весело потрескивал огонь. Возникло ощущение, что хозяин всего этого сумрачного великолепия только что вышел, забыв погасить свечи на низком бюро у окна. Я невольно залюбовался игрой пламени, отражающегося в начищенных до блеска бронзовых деталях ажурной каминной решётки.

— А здесь и правда очень уютно, — одобрительно заметил я, подходя ближе к теплу, но тут мой взгляд зацепился за предмет, стоявший на каминной полке под высоким стеклянным колпаком.

Странная вещь. На чёрной бархатной подушке лежал осколок неправильной формы, размером примерно с кулак. Стоило мне качнуть головой в сторону, как он вспыхивал глубоким тёмно-синим и фиолетовым цветом, точно ночное небо, а где-то в самой его сердцевине мерцали крохотные золотистые искры, похожие на далёкие звёзды. Но самое удивительное — при всей неправильности очертаний в нём безошибочно угадывалась какая-то системность, будто передо мной лежал обломок чего-то большего: механизма или сложного устройства. От него веяло невероятной древностью, и в то же время — что было куда более странным — в линиях этого осколка читалась почти инженерная точность. Словно кто-то создал его по чертежу, применив технологии, которым в этом мире попросту не было места, по крайней мере на данный исторический момент. Первое, что пришло мне в голову, — метеорит: похожие прожилки и разводы я как-то видел по телевизору в одной из научных передач.

Я осторожно приблизился к каминной полке, разглядывая эту красоту. Шрамы на левой руке под лайковой перчаткой слегка зачесались — тот самый знакомый зуд, что появлялся всякий раз, стоило поблизости проявиться чьей-то магии или чему-то магическому, как в истории со злополучным артефактом англичан. Ощущение было слабым, но отчётливым, будто непонятная вещица тихо, на самой низкой ноте, резонировала с чем-то внутри меня самого.

— Любопытная штучка, не правда ли? — раздался за спиной мягкий, чуть насмешливый женский голос.

Я резко обернулся. В дверях стояла девушка лет двадцати, не больше. Невысокая, с тёмными, почти чёрными волосами, собранными в свободную причёску, из которой выбилось несколько непослушных прядей — одну из них она как раз пыталась заправить за правое ухо. Лицо у неё было живым, с острым подбородком и большими карими глазами, в которых играли отсветы каминного пламени. Платье — тёмно-синее, с закрытым воротом — выглядело простым, даже скромным на фоне тех нарядов, что я видел внизу, и это придавало ей какой-то загадочный вид. Во всём её облике чувствовалась лёгкая отстранённость, будто она находилась здесь и одновременно витала где-то очень далеко, — и всё же голос у неё звучал уверенно и твёрдо.

Пьер, завидев её, расплылся в улыбке, которая показалась мне даже теплее тех, что он щедро раздавал внизу.

— Натали! — воскликнул он, шагнув вперёд и слегка склонив голову. — А я уж думал, вы не спуститесь к гостям, и я не смогу вас поприветствовать. Вы всё так же… интригуете. Сколько лет прошло с нашей последней встречи, а вы ни капли не изменились — разве что стали ещё прекраснее. Ma chère Nathalie, le temps vous va à merveille.

— Петя, угомонись, на меня твои приёмчики не подействуют, — она усмехнулась, и в улыбке проступило что-то тёплое, почти родственное, будто они и вправду были давними приятелями. — Похоже, ты стал ещё напыщеннее, чем я тебя помню. Париж явно не пошёл тебе на пользу. — Она перевела взгляд на меня. — А вы, судя по всему, тот самый граф Зотов, о котором мне уже успели нашептать.

Она прошла в комнату и встала у камина рядом со мной.

— Неужели? — удивился я, покосившись на своего спутника. — Не знал, что так быстро стал предметом обсуждения. Похоже, становлюсь популярен.

— Не беспокойтесь, он тут ни при чём, я просто подслушала пару разговоров. Вы успели произвести впечатление на нескольких девиц, и они уже строят планы по вашему… захвату, — слегка усмехнувшись, призналась Наталья.