Брошенная жена правителя Севера (СИ), стр. 67

Когда он чуть отстранился, чтобы взглянуть мне в лицо, — у него на щеках стоял такой румянец, какого я в нём не видела никогда. Северный воин, привыкший держать лицо при любой буре, потерял в эту секунду всю свою броню.

— Гайлина, — сказал он тихо. — Я не…

— Молчи, Хальдрим, — сказала я, и сама удивилась, насколько моё «молчи» прозвучало мягко.

И он замолчал.

Опять наклонился — и на этот раз его поцелуй уже не был осторожным. Это был тот самый поцелуй, какого мужчины ждут, наверное, всю свою жизнь — и за который, наконец до него дотянувшись, отдают всё, что у них есть. В груди сделалось так горячо, словно меня обняли тёплыми руками. Я обвила его шею, и он, не отрываясь от моих губ, приподнял меня от пола одним движением и понёс меня в покои на руках.

Дверь за нами закрылась. У горящего очага лежал Исульф; он приподнял свою тяжёлую белую голову, узнал нас обоих и снова положил её на лапы. Будто понял, что в эту ночь его защита не понадобится.

Хальдрим бережно опустил меня на высокую кровать. Встал на одно колено у её края, провёл ладонью по моей щеке — медленно, почти не дотрагиваясь, словно проверяя, не привиделось ли ему. И только потом — когда увидел, что я не отшатнулась, что я смотрю на него нежно и доверчиво, — наклонился и снова нашёл мои губы.

Он был нежен.

Я не знаю, как описать это иначе. Я знала за месяцы нашей с ним общей жизни много разных Хальдримов: яростного Хальдрима, который прижимал меня к стене так, что у меня темнело в глазах; ледяного Хальдрима, который смотрел сквозь меня, как сквозь пустое место; пьяного Хальдрима, который шептал мне на ухо на празднестве «я больше не могу ждать»; беспомощного Хальдрима, у которого только что умер отец. Но я никогда раньше не знала вот этого Хальдрима — нежного, внимательного к каждой моей реакции. Он не торопился, словно у нас впереди вся ночь и весь этот мир и ещё, может быть, две другие жизни в придачу. Каждое его движение было — не движение мужчины, который заявляет своё право на собственность, а движение мужа, который боготворит свою жену.

Он целовал меня в губы, в подбородок, в ямочку у горла, в плечо, с которого уже соскользнула моя одежда. Я отвечала ему так — отвечала ладонями и всем телом, закрывала и снова открывала глаза. Где-то на десятом, может, двадцатом ударе сердца я обнаружила, что между нами уже нет одежды. У меня в этом не оказалось никакой стеснительности — той самой стеснительности, какой, как я раньше думала, у меня в эту первую ночь обязательно должно было быть с лихвой.

Хальдрим ни разу не сделал ни одного движения, которое могло бы напомнить мне о чём-то страшном из нашего общего прошлого. Хальдрим наклонился к моему уху и тихо сказал:

— Я здесь. Я никуда не денусь. Если ты скажешь стоп — я остановлюсь.

Однако моё «стоп» так и не понадобилось — потому что после этого его шёпота у меня внутри окончательно растаяли последние проблески страха.

Хальдрим оказался искусен. Не той грубой, северной, мужской искусностью, какой я в нём подозревала, — а другой, которой я от него совсем не ждала. Он знал, где дотронуться, чтобы у меня перехватило дыхание. Знал, когда замедлиться. Знал, как поймать тот самый, ускользающий, едва уловимый взмах моих ресниц, который должен был ему сказать, что я готова на большее.

И я отдалась ему полностью.

Отдалась не телом одним, а всем тем, что у меня в обеих моих жизнях оставалось неотданным. И в какой-то миг, в самой сердцевине нашей с ним близости, я поняла, что у меня по щекам в эту секунду текут слёзы. И я подумала, что на самом деле эти слёзы той женщины, которая когда-то, в другой жизни, лежала десять лет неподвижно и думала, что у неё в её больше ничего такого не случится хорошего.

Хальдрим заметил, что я плачу. Наклонился к моему виску и, не размыкая объятий, поцеловал каждую дорожку — одну, другую. И ничего не спросил. Он, кажется, и сам в эту секунду понимал больше, чем мне нужно было ему объяснять.

Когда всё закончилось, мы долго лежали в тишине. Снаружи, не торопясь, шёл снег; внутри был тёплый ровный свет от малого светильника, и от очага в углу, у которого тяжело дышал во сне белый волк, и от наших с ним двух дыханий, которые медленно успокаивались под одним покрывалом. Я лежала на его плече — Хальдрим обнимал меня одной рукой.

Глава 91.

И тут он заговорил:

— Гайлина, можно я тебе кое-что скажу?

— Скажи, Хальдрим.

— Я перед тобой очень виноват.

Я подняла голову. Посмотрела на него. Он смотрел в потолок — туда, где на тёмных балках играли тени от светильника.

— Я перед тобой так виноват, Гайлина, что у меня даже нет для этого слов. Как я бросил тебя в подпол.... Как я тебя называл, что я тебе говорил, как я с тобой обращался... Я видел в тебе только дочь врага. И ещё наказание. Наказание моего отца, который всю жизнь меня ненавидел... У меня сейчас от каждого того моего слова всё внутри переворачивается. И я не знаю, как я смогу с этим жить.

— Хальдрим…

— Подожди. — Он мягко тронул мои губы пальцем. — Дай мне договорить, пока у меня хватает на это сил. Я редко себе такое разрешаю.

Я кивнула.

— Но теперь я понял, что во многом ошибался. Я вёл себя с тобой, как обиженный идиот, — сказал он. — Не как муж. Не как правитель Севера. Как мальчишка, который через тебя сводил счёты с тем, кто двадцать лет награждал его болью. И я долго себе говорил, что у меня на это есть полное право.

Я слушала и молчала.

— Я долго не верил, — продолжил он, — что ты сможешь занять место в моём сердце. Думал, что у меня этого места нет. Что мне никто не нужен и что я сам себе нужен только постольку, поскольку нужен Нордхальму. А оказалось — что нет. Оказалось, что место есть. И что место это — твоё. И, видимо, было твоё с самого первого дня, когда ты вошла в этот дом. Просто я не сразу разобрался.

Он повернул ко мне голову. И посмотрел на меня открыто.

— Я тебя люблю, Гайлина, — сказал он. — Я тебя люблю и прошу у тебя прощения. За всё, что я тебе сделал. За каждое слово, за каждый взгляд — за всё. Я знаю, что такое не прощают. Но я прошу у тебя прощения всё равно, потому что мне больше нечего тебе сейчас сказать.

Я долго молчала. У меня внутри было сейчас удивительно тихо и удивительно ясно.

Я приподнялась на локте. Посмотрела на Хальдрима сверху. У него на скуле всё ещё был виден шрам, полученный во время падения балки.

— Хальдрим, — сказала я. — Я тебя ненавидела. Слышишь меня? Я тебя ненавидела всем сердцем.

Он не вздрогнул. И коротко кивнул.

— Я знаю, Гайлина.

— Я тебя ненавидела с самого первого дня. Я ненавидела тебя, когда ты бросил меня в подпол. Я долго была убеждена, что ты — чудовище, и что я тебя никогда в жизни не смогу простить. И думала, что я с этой ненавистью до самой смерти своей доживу.

Он лежал тихо. Он принимал каждое моё слово, как принимают удар. И я знала, что он сейчас впервые в жизни лежит передо мной полностью открытым.

— А теперь, — продолжила я, — смотрю на тебя и вижу совсем другого. И, может быть, я долго в тебе этого другого не видела не потому, что его не было, а потому, что я была не готова увидеть. А может, и потому, что его в тебе тогда правда ещё не было, и он только потом, рядом со мной, в тебе вырос. Я не знаю, Хальдрим. Я этого никогда не узнаю. И, наверное, и не нужно мне этого знать.

Я провела ладонью по его щеке. Он накрыл мою ладонь своей.

— Я знаю одно, Хальдрим Стормольф. — Я смотрела ему прямо в глаза. — Когда я согласилась написать своему отцу письмо — это была сделка. Ради Волховии. Ради простых нордаров. Ради того, чтобы перестала литься кровь. Я готова была пожертвовать собой ради этого. И я даже была собой за это горда. А теперь я смотрю на тебя и понимаю, что это кже перестало быть сделкой, Хальдрим. Когда — я не знаю. Но в какой-то день я обнаружила, что я тоже тебя полюбила. Полюбила, Хальдрим. Не «приняла свою судьбу», не «смирилась», не «выбрала меньшее из зол». Полюбила.