Брошенная жена правителя Севера (СИ), стр. 66

— Хальдрим, — сказала она. — Хальдрим. Прошу тебя. Предай меня смерти. Я заслужила. Я готова. Я приму свою смерть. Только убей меня.

Хальдрим долго на неё смотрел. У него на лице сейчас не было ни ярости, ни жалости.

— Нет, Рагнильда, — сказал он наконец. — Я не убью тебя.

— Тогда я не…

— Это не милость, — оборвал он её. — Я не убью тебя, потому что хочу тебя наказать страшнее, чем-то пострашнее смерти. Я накажу тебя жизнью. Ты будешь жить. Ты будешь жить и помнить, как у тебя на руках умирал твой единственный сын. Ты будешь жить и помнить, что твоё предательство загубило тысячи жизней. Эта кровь — на твоих руках, Рагнильда. Вся. И ты будешь её носить с собой каждый день, пока боги, наконец, не сжалятся и не возьмут тебя к себе. И я буду молиться, чтобы они тянули с этим как можно дольше.

Рагнильда тихо склонила голову.

— Я отправлю тебя, — продолжил Хальдрим, — в дальнее святилище Хёлы, у самого Северного мыса. Туда, куда ссылают женщин, провинившихся перед родом. Ты доживёшь свой век там. Ты не выйдешь оттуда. Ты не увидишь больше ни Тундгарда, ни могилы Улафа, ни моря. Ты будешь молиться. И терпеть. И ждать. Слышишь меня?

— Слышу, конунг, — прошептала она.

— Тогда иди, — закончил Хальдрим. — Завтра тебя отвезут.

Два молодых нордара, стоявшие у входа, бесшумно подошли и помогли Рагнильде подняться. Она вышла из зала, опираясь на их руки, не оглядываясь, и я подумала, что вижу её в последний раз в своей жизни.

***

Метель к рассвету следующего дня немного стихла, и небо прояснилось. Море лежало серое и суровое ровной гладью. У самой кромки воды стоял маленький длинный лодочный челн, в котором Рагнильду должны были перевезти к северному святилищу.

Рагнильда взошла в лодку сама. На прощанье она оглянулась — один-единственный раз — на курганы, с которых ещё не сошёл запах вчерашних костров. И больше не оглядывалась. Два нордарских гребца уперлись вёслами в дно. Лодка отошла.

Я смотрела вслед, пока серый парус не растаял на сером горизонте.

Отец положил мне руку на плечо.

— Идём, дочка, — сказал он тихо.

И мы пошли. Втроём — отец, Хальдрим и я. Мы шли молча. Отец слева от меня, Хальдрим справа. Я переводила, когда нужно было.

— Хальдрим, — Владыка нарушил молчание первым. — Я скорблю о твоей утрате. По-настоящему. Фрейвид Стормольф был мне врагом. Но был и другом. Я не радовался его смерти. Когда мне сказали, что он умер на твоих руках, мне было больно. Это странно сказать, но я скучаю по нему. Мы любили одну и ту же женщину много лет. И ни он, ни я в конце концов не стали с ней счастливы. Так распорядились наши боги, или твои, или ничьи — я не знаю. Но Астрильды нет уже много лет. И от неё осталась только моя дочь.

Хальдрим не стал ничего говорить, только слушал, а негромко переводила.

— В нашу последнюю с твоим отцом встречу, Хальдрим, я попытался ему объяснить, что никогда не обижал Астрильду. Что я её не похищал. Что она пришла ко мне сама. Я попытался. Но он не захотел поднимать эту тему.

— Он сам уже не верил полностью, — ответил Хальдрим. — Что вы причинили ей боль. Так и умер — с этим сомнением. Не узнав всей правды.

Мы прошли ещё немного. И отец остановился у самой кромки воды — где морская пена с шипением подбиралась к утрамбованному снегу, — и положил Хальдриму руку на плечо. Снег у него на седой бороде ложился и уже не таял. Сейчас он смотрел на моего мужа так, как раньше я видела, чтобы он смотрел только на меня.

— Хальдрим Стормольф, — сказал Ярвин. — Береги мою дочь. Береги её, — медленно повторил отец. — Потому что она самое драгоценное, что есть у меня в этом мире. За неё я готов сделать всё. Я не раздумывал ни минуты, когда получил её послание. Даже если бы это была ловушка, мне было всё равно. Гайлина — единственная драгоценность в моей жизни. И я рад, что сразу решил правильно, не став полагаться на дорогу через перевал, а повёл людей через море. Я сделал это ради Гайлины, слышишь меня?

— Слышу, Владыка. И готов поклясться, что и я бился за Гайлину, не щадя себя. И в моей жизни тоже нет ничего драгоценнее неё.

— Что? — Ярвин повернулся ко мне.

Я открыла рот. И... не нашла слов.

— Что он сказал, дочка? — спросил отец.

Я посмотрела на Хальдрима. Он — на меня.

— Он сказал, — я отвела взгляд, — что понимает тебя, отец.

Ярвин чуть прищурился. Внимательно посмотрел на меня. Потом на Хальдрима. И улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, дочка.

Он, кажется, всё понял. Он, кажется, всё понял от первого до последнего слова. Отец взял Хальдрима за плечо ещё крепче. Потом взял мою руку, подержал в своей ладони. И медленно, торжественно соединил мою ладонь с ладонью Хальдрима. Сжал их обе своими руками сверху и поднёс к своему лбу.

— Боги Волховии и боги Нордхальма, — сказал он негромко. — Будьте свидетелями. Этот брак — благословен. От моего имени.

Я заплакала уже без всяких сил сдержаться.

И в эту минуту наконец-то поняла одну вещь, которую раньше никак не могла поймать: ради чего я оказалась в этом мире.

Не ради того, чтобы выжить. Не ради того, чтобы исправить чью-то ошибку. И, может быть, даже не ради того, чтобы спасти Нордхальм или помирить его с Волховией.

Я оказалась в этом мире, чтобы вот в этот день, на северном берегу, стоять между двумя самыми важными для меня мужчинами и чувствовать ладонь своего отца, а другой — ладонь своего мужа.

И на этом заканчивалась моя долгая, бессмысленная боль.

И начиналась жизнь. Настоящая жизнь.

Глава 90.

Уже поздним вечером после долгого непростого дня Мы с Хальдримом покинули общий зал, где проходило очередное собрание, и двинулись к моим покоям. Я думала, конунг сейчас молча отворит дверь и войдёт за мной. А он вдруг остановился.

— Гайлина, я, пожалуй, тебя оставлю сегодня, — заявил Хальдрим, совсем сбив меня с толку.

— Почему? — недоумённо спросила я.

— Сегодня тяжёлый был день, — он чуть отвёл глаза. — Тебе, наверное, нужно побыть одной. Я не хочу, чтобы ты ради меня держала лицо. Если тебе нужно сегодня поплакать — поплачь.

Я долго стояла, пытаясь понять, что у меня внутри сейчас происходит.

И быстро поняла главное: я не хотела быть сегодня одна. Я наконец-то знала, рядом с кем я хочу провести эту ночь.

И когда Хальдрим уже сделал полшага назад, собираясь отойти и оставить меня в одиночестве, я поймала его за запястье.

Хальдрим замер. Посмотрел на мою руку. Потом медленно поднял глаза на меня.

— Останься, — сказала я.

Он долго не отвечал. У него на лице сейчас отражалось что-то такое, чего я раньше у него не видела ни разу: не желание, не страсть, а что-то совсем другое, тёплое и почти растерянное, словно я только что произнесла слово, которое он не знал или не надеялся услышать ни в эту, ни в ближайшую, ни в какую другую ночь.

— Гайлина… — наконец проговорил конунг. И тут же осёкся. И — что для него было ещё непривычнее — переспросил тихо: — Ты разрешаешь мне?

Я улыбнулась.

— Разрешаю.

Он закрыл глаза. Закрыл всего на одно мгновение, словно ему нужно было удержаться. Потом снова открыл и посмотрел на меня так, как мужчины смотрят только однажды в своей жизни. И медленно, медленно, не отпуская моего взгляда, шагнул ко мне ближе. Так близко, что я почувствовала его дыхание у самой своей кожи.

Хальдрим наклонился. И поцеловал меня в первый раз за всю нашу с ним общую жизнь по-настоящему.

Первый его поцелуй был осторожным, как бывают осторожными первые шаги по тонкому льду. Он будто бы спрашивал — у меня, у себя, у наших богов, — точно ли можно. Я ответила ему, просто закрыв глаза и подавшись ему навстречу. Поцелуй сразу стал другим. Дольше. Глубже. Теплее. У меня под ладонью, всё ещё лежащей на его запястье, я почувствовала, как у него мгновенно ушло вверх биение пульса; и я подумала, что у меня внутри происходит ровно то же.