Брошенная жена правителя Севера (СИ), стр. 68

У него на ресницах что-то блеснуло.

— И я тебя прощаю, — закончила я просто. — Я тебя прощаю, Хальдрим. За всё.

Он долго не мог сказать ничего. А потом притянул меня к себе. И обнял. И спрятал лицо в моих волосах. Я обняла его в ответ, прижалась к нему всем телом и держала его так, пока он не выровнял дыхание.

Когда он наконец поднял лицо от моих волос — у него глаза были красные, но в них уже было совсем другое. Не тяжёлое. Не страшное. Что-то светлое, тихое, почти удивлённое — как будто он сам не верил в произошедшее.

Я не дала ему ничего сказать. Я наклонилась первой и поцеловала его. Хальдрим коротко выдохнул, и страсть наша наконец хлынула в полную мощь.

Если в первую нашу близость Хальдрим был ещё несмелым, словно боялся себя самого, то теперь в нём не было ни робости, ни сомнения. Он знал, что я его. А я знала, что он мой. И эта взаимная уверенность сделала всё, что между нами происходило, ещё теснее, ещё теплее, ещё жарче.

Где-то у нашего малого очага спокойно посапывал во сне Исульф. Где-то за деревянной решёткой окна шёл тихий, северный снег.

Потом, ещё долго, может быть, до рассвета, мы лежали, обнявшись, без сна. Хальдрим осторожно водил пальцами по моему плечу, по ключице, по линии моего подбородка — словно учил наизусть всё, чего раньше не разглядел. Я лежала у него на груди, слушала, как у него бьётся сердце, и думала о том, как удивительно устроено в этом мире всё.

— Гайлина. — Он тихо позвал меня в темноту над моими волосами.

— Я тут.

— Я тебе хочу сказать ещё одно. Если ты не устала меня слушать.

— Я тебя слушать не устану никогда, Хальдрим Стормольф.

Он коротко усмехнулся.

— Я хочу тебе пообещать. Прямо сейчас. Чтобы ты потом, когда я опять буду собой и буду глуп, ты могла мне это вернуть.

— Что пообещать, Хальдрим?

— Я буду тебе верным. До последнего своего дня. Я обещаю это перед всеми богами мира, перед нашими с тобой будущими детьми и перед твоим отцом, перед памятью моего отца. Я не подниму на тебя руки. Я не положу к себе в постель другую женщину. Я не сделаю ничего, что заставит тебя пожалеть, что ты сегодня сказала «останься». Слышишь меня, Гайлина?

— Слышу, Хальдрим.

— Я знаю, что слова стоят дёшево. — Он чуть приподнялся, чтобы посмотреть мне в лицо. — Я знаю, что ты мне сейчас не должна верить. И я не прошу тебя верить. Я прошу только одного: разреши мне дальше тебе это доказывать. Каждый день.

Я подняла руку и провела по его щеке тыльной стороной кисти.

— Я разрешаю.

Хальдрим закрыл глаза. Снова положил голову мне на грудь.

Мы так и заснули.

И я знала, засыпая, что вот этой ночи у меня больше никто никогда не отнимет.

Эпилог

В этом году весна пришла в Нордхальм поздно. Сначала на южных скатах крыш появились тёмные мокрые подпалины; потом по ночам стало слышно, как с краёв соломы тяжёлыми, ровными каплями течёт растаявший за день снег; потом ушёл лёд из малого ручья, что бежал у западной стены Тундгарда, и вода звонко зашумела по гальке. К исходу первого тёплого месяца, который нордары называли «месяцем рыбьего гона», лёд на фьорде окончательно тронулся, и большие тяжёлые льдины, чёрные изнутри, медленно поплыли с приливом к открытому морю.

Это значило одно: моему отцу пора было домой.

Владыка прожил у нас всю зиму; за это время он сросся с Тундгардом так, как, признаться, я не ожидала. Он по утрам ходил с Торстеном на лёд проверять расставленные на хищную рыбу снасти и быстро освоил нордарские словечки, которые в волховийском языке не имели соответствия; он сиживал по вечерам у нашего малого очага и пил со старым жрецом тёплое вино, и они подолгу говорили о богах — о своих и о наших, и удивительным образом находили в обоих пантеонах гораздо больше схожего, чем они могли бы подумать.

Но всё-таки он был Владыкой. Волховия ждала его возвращения.

И вот мы стояли у самой кромки пристани втроём — мой отец, мой муж и я. Чуть в стороне, у причальной балки, сидел на задних лапах Исульф. Он за эту зиму окреп — рана его зажила почти бесследно, остался только белый плотный шов под рёбрами. С тех пор, как я выходила его, волк не отходил от меня ни на шаг.

Отец был сегодня в своём дорожном плаще. Седая борода к весне сделалась ещё белее — но в глазах Владыки сейчас стояло такое спокойствие, какого, наверное, не было у него уже много лет.

— Ну что, — сказал он негромко, повернувшись к Хальдриму. — Пора мне.

— Жаль отпускать тебя, Владыка, — ответил Хальдрим, — Я к тебе за эту зиму так привязался, как, признаться, не думал, что смогу.

— Это, — Хальдрим поклонился, — большая честь, Ярвин Беловеж. Мы обязательно приедем.

Отец внимательно посмотрел на меня.

— Когда же мне вас, дочка, ждать?

Я бросила быстрый взгляд на Хальдрима и тут же снова повернулась к отцу. Чуть приподнялась на цыпочки, потому что отец у меня был всё-таки высокий, — и шепнула ему на ухо так тихо, чтобы только он один и услышал:

— Думаю, к осени, отец. К началу осени. Если боги дадут.

— Почему к осени? — Владыка нахмурился. — Можно ведь и раньше…

Я снова потянулась к его уху. И — ещё тише, чем в первый раз, шепнула:

— Потому что к тому времени, отец, ты, наконец, станешь дедом.

И отступила.

Я никогда не забуду его лицо в эту секунду.

Он посмотрел на меня. Потом на Хальдрима, который стоял рядом и так же ровно ничего не понимал. Потом снова на меня. Открыл рот. Закрыл рот. Поднял дрожащую руку и тыльной стороной пальцев нежно тронул моё лицо.

— Дочка, — сказал он тихо. Ему трудно было говорить. — Дочка моя. Когда?

— К самому концу лета, я думаю. Ладвира мне сказала — да я и сама уже…

— Тогда я приеду сам, — твёрдо сказал отец. — Приеду к самому сроку. Ты не должна ехать ни морем, ни сушей. Ты должна сидеть тут, в тёплом доме, и ничего не носить тяжелее цветка. Ты слышишь меня?

— Слышу, отец, — я улыбалась. — Я слышу.

Он притянул меня к себе и обнял. Я уткнулась носом в его дорожный плащ. И мне в эту минуту впервые не было больно от того, что моя другая, далёкая, мне теперь уже навсегда чужая первая жизнь от меня ушла. Потому что у меня вот здесь, на этой пристани, оказалось всё, что мне в этой жизни нужно.

Хальдрим стоял рядом и ничего не понимал. Я видела это по его лицу. Видела, что он чувствует — между мной и отцом что-то произошло, — но что именно, он ещё не знал.

Отец наконец отпустил меня и повернулся к нему.

— Хальдрим. — Голос у моего отца теперь звучал по-другому. Тяжелее. Светлее. — Береги её. Береги себя. Понимаешь меня?

— Понимаю, Ярвин. — Хальдрим поклонился, не понимая. — Конечно, я обещал. И держу своё слово.

Отец напоследок обнял конунга. И отступил.

Я смотрела, как Владыка медленно идёт по узкой деревянной пристани к ладье, как его подхватывает под локоть один из его старших дружинников, как он одной ногой переступает на качающуюся палубу, как оборачивается ещё раз — посмотреть на нас, и как машет нам рукой. Мы машем ему в ответ. Тросы отпускают. Вёсла по очереди опускаются в воду. И ладья медленно начинает отходить от нашего берега.

К ней присоединяется вторая. Между ними проплывает третья — небольшая, нагруженная мехами и зерном, которые Хальдрим подарил отцу в благодарность за его преданность. Отец ещё раз поднимает руку. И опускает.

Волховийцы уходят. А мы остаёмся.

Какое-то время мы стояли молча. Исульф медленно поднялся и подошёл к моему сапогу, ткнулся в него тёплым носом. Я опустила ему руку на голову. Хальдрим, до этого внимательно смотревший на удаляющиеся корабли, наконец повернулся ко мне.

— Гайлина, — сказал он, — что ты ему шепнула?

Я невинно пожала плечами.

— Да так, ничего особенного.

Хальдрим сжал мою руку крепче.

— Гайлина Стормольф.

У меня где-то под рёбрами разлилось тепло. Я уже была не Беловеж — я уже была Стормольф.