Друид. Зимние травы (СИ), стр. 13

Виктор нагнал нас уже в тёмных сенях. Нефёдов вышел последним, оборачиваясь на тёплый свет горницы, и двое его людей потянулись за ним тяжело и медленно.

Дверь за нашими спинами затворилась мягко и без стука.

Мороз ударил в лицо, и я вдохнул его полной грудью. Двор лежал под чистым синим снегом, у ворот темнели наши повозки, и от лошадей поднимался пар. Грач стоял у передней с ведром в руке и смотрел на нас поверх лошадиной спины.

— Грач. Ты ел в доме?

— Никак нет, — он поставил ведро. — Мы с Прошкой лошадей обхаживали. Хлеб свой доели с утра.

— Хорошо. Виктор?

— Пирог взял, отломил и положил обратно, — он потёр шрам над бровью. — Не пошёл он мне, Всеволод. Запах у него неправильный, я сразу подметил.

— Варвара?

— Я даже кваса не пила, — она смотрела в землю и растирала ладони одна о другую. — Всеволод Сергеевич, у них тут дом на четверых, а стол на пятнадцать человек. И утка горячая. Её ставить надо было с полудня, а мы свернули сюда полчаса назад по прихоти Николая Семёновича.

— Ели двое его людей и он сам. Больше никто.

— Что вы такое говорите, барон? — Нефёдов стоял посреди двора без шапки и хлопал глазами. — Что значит ели? Ужин был превосходный. Знаете, я вот думаю: к чему нам эти повозки? Продадим их старосте, деньги ему пригодятся, а мы…

Договорить я ему не дал. Взял за плечо, развернул к свету из окна и раскрыл на нём сюртук.

Второе зрение я держал открытым с той минуты, как встал из-за стола.

Из груди Нефёдова, на ментальном уровне, из точки чуть ниже ключиц, вниз уходил серый росток. За те минуты, что мы шли из горницы во двор, он вытянулся вдвое и дошёл коллекционеру до колена. Кончик его слепо шарил в воздухе и тянулся к снегу, к земле, и до неё оставалось всего с ладонь.

— Грач, Виктор, держите его, — сказал я. — Крепко.

Двор я осматривал бегом, потому что у меня оставались считанные минуты.

Деревня лежала под снегом мёртвая и как будто уютная. В десяток дворов, все избы целы, ставни на месте, у заборов сложены поленницы. Из каждой трубы шёл ровный домашний дым, и ни один сугроб от улицы до крыльца не был тронут ногой.

Я проходил вдоль домов и заглядывал в окна.

В первом за столом сидела семья и ужинала. Во втором старуха вязала у печи, и спицы ходили спокойно. В третьем мужик чинил сбрую при лучине. Всё это выглядело до того обыкновенно, что за первым же поворотом улицы я поймал себя на желании постучать и попроситься на ночлег.

А потом я посмотрел вторым зрением, и вся деревня сразу стала другой.

Из каждого дома в землю уходили серые нити. От сидящих за столом, от старухи со спицами, от мужика со сбруей. Они шли вниз сквозь половицы, вглубь, под снег, и там, под деревней, сходились. Шли они с расчётом: от крайних домов длинные, от средних короткие, и все до единой стягивались в одну точку под серединой улицы.

По этим нитям всё время шло движение. Вверх поднималось редкими толчками что-то тусклое, вниз уходило гуще и чаще, и разницу можно было уловить даже без второго зрения.

Люди в этих домах давно уже не жили. Они кормили собой своего хозяина.

— Виктор! — позвал я, вернувшись к воротам двора старосты. — Слушай землю.

Он присел на корточки, стянул рукавицу и вдавил ладонь в снег до самой мёрзлой земли.

— Есть, — сказал он через минуту, не поднимаясь. — Слоями идёт, Всеволод. Сверху мерзлота, обычная. А ниже, саженях в двух, тепло. И оно не каменное. Порода вокруг холодная, а внутри неё сеть, и она тёплая, живая. Идёт от дома к дому во все стороны и сходится к середине улицы. Там узел, и он большой. Я такого никогда не слышал.

— Дерево? — спросила Варвара.

— Не дерево, — ответил я раньше Виктора. В растениях разбирался лучше него. — Дерево я узнал бы сразу. Корни у дерева ищут воду и свет, а эти ищут людей. И греется оно не от солнца, а от того, что берёт по нитям.

— Всеволод Сергеевич, — Варвара подняла на меня глаза. — А эта штука… Она разумная?

Отвечать я не стал, потому что у повозок закричал Прошка.

Нефёдов вырывался из двух пар рук. Он не бился и не орал, а вежливо и настойчиво объяснял двум держащим его мужикам, что они не понимают своего счастья, что дом тёплый, стол богатый, и в этом самом доме он наконец отдохнёт от дорог, аукционов и вечной погони за чужими вещами. Голос у него был свой, а слова чужие. Серый росток дотянулся до снега и лёг на него концом, шаря по насту.

— Варвара, рвотное, — сказал я. — Самое сильное, какое есть.

— Есть с чемерицей, — она уже лезла в корзину. — Только оно жестокое, Всеволод Сергеевич. Человека выворачивает наизнанку.

— Значит, вывернет.

Возились мы вдвоём у задней повозки на ветру при двух фонарях.

Рвотное подействовало быстро, и подробностей этой четверти часа Нефёдову я решил потом не пересказывать. Из него вышло всё, что он съел за столом старосты, и Варвара стояла над ним со склянкой и заставляла пить ещё, пока не пошла чистая вода.

Росток от этого никуда не делся из его груди. Он побледнел и стал тоньше, но держался в груди коллекционера цепко, и слепой кончик его снова пополз к земле.

— Не берёт, — Варвара вытерла руки снегом. — Половина ушла, а половина уже проросла в него.

— Значит, будем пересаживать.

Я знал этот приём и делал его однажды. Тогда понял простую вещь, и с тех пор она меня выручала не раз. Живое, которому дали работу, эту работу выполняет и не рассуждает. Спорить с таким бессмысленно, ему надо предложить работу получше.

— Грач, возьми из повозки мешок с еловым лапником и ту связку зимней травы, что Варвара везла на растопку. Виктор, разгреби мне снег до земли, вон там, шагах в десяти, и обложи меня валом, чтобы не тянуло ветром.

Всё нужное лежало под рукой. Не хватало только мяса, куска той самой кабанины. Я стащил его со стола заранее: знал, что кабанину придётся исследовать.

На расчищенном пятачке я сложил гнездо: лапник, поверх зимняя трава, в середину мясо. Потом опустил обе ладони на этот ком и открылся.

Своей земли под ногами у меня не было, и леса на семь вёрст вокруг — тоже. Зато лапник был живой, трава была живой, и этого хватало. Сила пошла из меня в гнездо ровным потоком, ветки налились, хвоя потемнела и запахла летом, и посреди зимнего двора этот запах ударил в нос всем, кто стоял рядом.

Росток в груди Нефёдова дрогнул и повернулся ко мне.

— Идёт, — прошептала Варвара. — Всеволод Сергеевич, он идёт к вам.

— Пусть идёт. Держите его крепче, сейчас будет неприятно.

Серый кончик вытянулся к гнезду, качнулся и опустился в разогретую хвою. Росток выходил из груди коллекционера пядь за пядью, тем же путём, каким входил, и с лица Нефёдова понемногу сходило блаженство.

Когда последний вершок серой нити выскользнул из-под ключиц и ушёл в гнездо, коллекционер обмяк на руках у державших.

— В печь, — сказал я. — Нет, стой. Печи в доме, а туда мы не пойдём. Грач, лей масло из фонаря и поджигай прямо здесь.

Гнездо горело жарко, с треском, и в середине этого костра тонко, на самом краю слуха что-то пискнуло и стихло. Нефёдов сидел на подножке повозки, завёрнутый в шубу, и держался обеими руками за грудь.

— Барон, — проговорил он наконец, и голос у него был свой. — Я ведь всё помню. Каждое слово. Я сидел и думал, что отдам вам ваши двенадцать процентов, лишь бы вы уехали и не мешали мне тут остаться.

— Комиссию вашу вы честно заработали и без этого. Как чувствуете себя?

— Пусто в груди. И стыдно, — он поднял на меня глаза. — Что это было?

— Мы как раз идём выяснять.

Хозяева пришли звать нас обратно, когда костёр во дворе догорал.

Староста вышел из сеней в одной рубахе, без шапки и без шубы, и мороз его не смущал вовсе. За ним встали жена и обе дочери, и все четверо встали у крыльца ровным полукругом.

Грач молча положил ладонь на рукоять сабли. Я качнул головой, и он опустил руку.

— Барин, — сказал староста ласково. — Что ж вы во дворе-то стоите? Стол накрыт, печь топлена, постели готовы. Идёмте.