Друид. Зимние травы (СИ), стр. 14

— Скажите мне сперва, староста, сколько вы здесь живёте?

— Всю жизнь, — ответил он с готовностью. — И отец мой тут жил, и дед.

— А зима эта у вас какой год длится?

Он открыл рот, но ничего не сказал. Улыбка на лице осталась прежняя, а глаза потухли и стали пустыми, и в этой пустоте что-то ворочалось, отыскивая ответ и не находя.

— Зима, — сказал он наконец. — Хорошая зима, барин. Снежная.

— Тятя не помнит, — подала голос старшая дочь, и голос у неё был тонкий и ровный. — И я не помню. Нас об этом раньше не спрашивали.

— Марья, — мягко сказал староста.

— А что Марья? Он же спросил, — девушка смотрела на меня, и лицо её оставалось спокойным. — Барин, вы кушать не стали. Вам надо покушать. Кто не кушает, тот уходит, а кто уходит, того он потом всё равно достаёт. Только в поле и на морозе, и это хуже. У нас тут тепло.

— Марья! — староста повернулся к дочери, и в голосе его впервые прорезалось живое. Страх.

Варвара за моим плечом задышала часто и мелко.

— Он вас держит, — сказал я. — И вы это знаете.

— Он нас кормит, — поправил староста. — Мы едим, он ест. Так заведено. Зверь сам к деревне идёт, добывать не надо, дрова не кончаются, хворать никто не хворает. Кто ж от такого уходит по своей воле, барин?

— А дети у вас в деревне за это время родились?

Он посмотрел на меня и снова замолчал. Вопрос ушёл в ту же пустоту, что и предыдущий, и ответа оттуда не пришло.

— Дочери у меня две, — сказал он наконец. — Марья и Дуня. Больше никого не надо.

— Что ж, тогда у меня к вам последний вопрос. Он у вас всегда тут был? Этот «зверь». Или пришёл?

Тут староста ответил сразу, и глаза у него на мгновение сделались осмысленными.

— Пришёл. Я малой был, помню телегу. Приехали двое, барского вида, вежливые, и с ними ящик. Копали ночью посреди улицы у колодца, а поутру уехали и денег старосте оставили. Прежнему старосте, деду Кузьме. Он год похвалялся, что деревню осчастливили. А потом урожай пошёл такой, что все дивились. И зверь к деревне пошёл. И хворать перестали.

— Понял вас, — сказал я. — Спасибо.

— Так идёмте в дом?

— Идите сами. Мы придём чуть позже.

Они постояли ещё немного, все четверо, и ушли в сени, и дверь за ними закрылась мягко, без стука.

— Всеволод, — тихо сказал Виктор. — Их что-то использует. Их посадили, как картошку!

— Посадили, полили и собирают, — ответил я. — Пятьдесят лет уже, судя по возрасту старосты. А теперь берите фонари. Пойдём к колодцу.

Колодец стоял посреди улицы, старый, с журавлём, и вокруг него снег лежал нетронутым.

Виктор обошёл его дважды, слушая ладонью, и остановился в трёх шагах.

— Здесь, — сказал он. — Прямо под нами, глубоко. Узел с избу размером. От него всё и расходится. Копать?

— Вскрывай. Только не яму, а разрез, и держи стенки. Мне нужно достать до него руками, а лезть в дыру, из которой не выберешься, я не хочу.

Земля разошлась медленно, двумя ровными стенками, и между ними открылся спуск. Виктор вёл его наклонно, ступенями, и породу по краям сжимал так, что она темнела и звенела под сапогом. Мы спустились втроём, с фонарями: я, Виктор и Варвара с корзиной. Грач остался наверху у выхода с приказом никого не пускать к разрезу и самому туда не смотреть.

На глубине двух саженей фонари осветили стену.

Он был перед нами, во всю ширину разреза.

Серая волокнистая масса заполняла всё пространство перед нами и уходила во тьму в обе стороны. Она состояла из жгутов толщиной в человеческую руку, свитых между собой в плотное тело, и по этим жгутам, под тонкой шкурой медленно перекатывалось тусклое движение. От тела во все стороны отходили нити, тысячи нитей, и уходили вверх, к домам. Внизу было тепло и пахло сладко, и запах этот был мне знаком по оранжерее в разгар цветения.

— Житень всемогущий, — выдохнула Варвара. — Оно дышит.

— Оно растёт. Дышать ему нечем.

Я снял перчатку и положил ладонь на серый жгут.

Разум в нём был, но принадлежал растению, только увеличенному многократно. Мыслей там не водилось, были одни нужды. Оно хотело есть и хотело расти без остановки. Ещё оно хотело, чтобы те, кто наверху, оставались там же живыми, потому что мёртвые не кормят. Больше в нём не было ничего, и от этой простоты делалось особенно тошно.

Меня оно при этом совсем не боялось. Оно меня узнало и обрадовалось, потому что почувствовало во мне той же пищи куда больше, чем во всех четверых в доме старосты.

— Оно тянется к тебе, — сдавленно сказал Виктор. — Всеволод, отойди.

— Не отойду. Слушайте оба и запоминайте, повторять не буду. Это растение. Огромное, старое и жадное, но растение. Резать его бесполезно: оно отрастёт. Выжигать нельзя: над нами двадцать дворов, и в каждом люди, связанные с ним этими нитями. Значит, будем действовать по-другому.

— Как? — Варвара прижимала корзину к груди.

— Оно всю жизнь мечтало наесться досыта, — сказал я. — Вот я его и накормлю.

Виктор понял первым и выругался сквозь зубы.

— Ты его перекормишь.

— Я его заставлю расти. Всякое растение растёт, пока есть еда, и остановиться само не может: такой у него порядок. А сейчас над ним декабрь и мороз в пятнадцать градусов. Виктор, твоя работа: как только я начну, откроешь ему дорогу наверх. Разрежь породу отсюда до поверхности, широко, и уведи стенки в стороны, чтобы ничего не мешало. Пусть идёт вверх, к воздуху. Варвара, ты наверху при Граче. Как увидите, что из земли полезло, отгоняйте лошадей к околице и близко не подходите.

— А люди в домах? — спросила она.

Я помолчал, потому что честного ответа у меня не было.

— Тех, кто связан с ним полвека, я вытащить не смогу. Их держит не болезнь, а он сам, и другого сердца у них давно нет. Кто попал недавно, у того есть шанс. Иди, Варвара. Наверху от тебя больше пользы.

Она ушла, и я слышал, как её шаги затихают по ступеням.

Я положил на серый жгут вторую ладонь и открыл каналы настолько широко, насколько мог себе позволить.

Оно взяло сразу, жадно и без всякой хитрости. Сила пошла из меня в холодную волокнистую массу широкой рекой, и масса эта отозвалась мгновенно: жгуты набухли, потеплели, тусклое движение под шкурой пошло вдвое быстрее. Нити, тянувшиеся к домам, обвисли и потеряли к своим людям всякий интерес, потому что нет смысла сосать по капле там, где рядом льют ведром.

— Ешь, — сказал я вслух. — Ешь, сколько влезет.

Оно росло прямо у меня под ладонями. Я чувствовал это всем нутром: серое тело раздавалось, лезло вширь, выбрасывало новые жгуты во все стороны, и отростки эти шарили в породе, отыскивая, куда двинуться дальше.

— Виктор, начинай.

Земля над нашими головами застонала и разошлась. Виктор развёл породу от разреза до самого верха широкой воронкой, и в узкий колодец нашего спуска сверху упал холодный воздух и синий свет зимней ночи.

Серое тело нашло эту дорогу за один удар сердца.

Оно рвануло вверх в открытое пространство, потому что всё, что растёт, тянется к воздуху и остановить в себе этот порядок оно не могло. Жгуты пошли по стенкам воронки, обгоняя друг друга, толстые внизу и тоньше кверху. Я гнал в них силу, не жалея, гнал и подталкивал, и они шли наверх, к морозу, к небу.

— Наверх, Всеволод! — заорал Виктор. — Оно нас сейчас в этой щели замурует!

Мы преодолели последние ступени, а за спиной уже поднималась стена жгутов.

Улица посреди мёртвой деревни цвела в декабре.

Из воронки у колодца в небо било серое живое дерево без листьев и без коры, и рукава его расходились над крышами, дотягиваясь до плетней и до заборов. Оно раскрывалось на глазах: жгуты лопались по всей длине, и из них наружу лезли бледные мясистые побеги, а на концах побегов разворачивались цветы. Крупные, белые, с ладонь величиной, они распускались десятками и сотнями, и с каждым новым цветком по улице шла волна сладкого душного запаха, от которого начинало ломить в висках.

Оно спешило изо всех сил. За пятьдесят лет оно ни разу не наедалось досыта, а теперь насытилось и наконец делало то, ради чего росло все эти годы.