Друид. Зимние травы (СИ), стр. 12

Виктор помолчал и понимающе кивнул. Войну выиграть можно, у неё есть конец, и его можно приблизить деньгами и людьми. А аномалия у границы моих земель присутствует столько, сколько живут Дубровские, и никто из них её не победил. Её только стерегут и передают по наследству.

На первом постоялом дворе, когда мы уже расходились по комнатам, Варвара задержала Прошку в сенях. Он прятал правую руку в рукав, и она заметила это раньше меня.

— Покажи, — сказала она.

Прошка вытянул руку и показал. Пальцы были белыми до самых суставов, и ногти на двух уже потемнели. Кнут он держал левой, и я вспомнил, что правую он прятал с самого утра.

— Обморозил, — сказала Варвара. — Второй день молчишь?

— Третий, барыня.

— Я не барыня.

Она усадила его на лавку, велела опустить руку в холодную воду и держать, пока не заломит. Потом достала из корзинки мазь и заставила его смотреть, как мажет, чтобы утром сделал сам. Прошка сидел, стиснув зубы, и ни разу не охнул. Нефёдов, проходя мимо, заглянул в сени, посмотрел на пальцы своего человека и молча ушёл. Наутро Прошка правил уже в рукавицах на меху, которых прежде у него не было.

Часа в три по полудню третьего дня мы остановились в деревне соседней губернии. Темнело рано, и Нефёдов, высунувшись из своей повозки, объявил, что дальше до ночи жилья не будет. Ночевать же в поле, добавил он, не станет даже за большие деньги.

Деревня стояла в стороне от тракта, домов в двадцать, и с дороги её было почти не видно за снегом. Грач спрыгнул с козел первым и прошёл вдоль улицы шагов на тридцать, глядя под ноги.

— Следов нет, Всеволод Сергеевич, — сказал он, вернувшись, и это были первые его слова за день. — Снег с ночи. Ни санных, ни пеших. А дым идёт из каждой трубы.

— Сидят по домам, — пожал плечами Нефёдов. — Зима, что им по улице ходить?

Грач промолчал и повернулся ко мне, и я не нашёл, что ему возразить.

Нефёдов ушёл договариваться о крове и вернулся быстро, довольный, и повёл нас к дому, который выделялся среди прочих: пятистенок с высоким крыльцом, с резными наличниками и с двумя трубами, из которых шёл дым.

— Староста, — сказал Нефёдов. — Принимает с радостью и денег не берёт. Говорит, гости у них редко, всем рады.

Виктор остановился у ворот и втянул носом воздух.

— Не нравится мне, как здесь пахнет, — проговорил он тихо.

Я прислушался к своему чутью, оно промолчало. Ни тёмного, ни больного здесь не чувствовал. Обычная деревня под снегом, дым и мороз.

Староста оказался большим мужчиной с бородой, в чистой рубахе, встретил нас в сенях поклоном. Жена его хлопотала у печи, и две дочери, лет по шестнадцати, накрывали стол, не поднимая глаз. Было накрыто на всех, но такого я не видел даже у себя на праздники: утка, зажаренная целиком, и кролик в горшочке. Кабанина ломтями лежала отдельно на доске, и рядом с ней стояли кувшины с квасом.

— Охотой промышляете? — Нефёдов сел первым и оглядел стол с уважением.

— Места здесь дикие, барин, — ответил староста, усаживаясь напротив. — Зверь людей не шибко боится. Вот и пропитание на зиму без всякой городской работы. Что добыл, то и твоё.

— Завидую, — Нефёдов взял мясную ножку. — В губернии за такого кабана попросят как за корову.

Он ел с удовольствием и нахваливал, и его люди ели, не поднимая головы. Виктор взял пирог, отломил и положил обратно. Варвара сидела рядом со мной и не взяла ничего.

Я по её рукам заметил, что она насторожилась. Лицо у неё оставалось прежним, спокойным и чуть сонным. Руки же она сложила на коленях и держала неподвижно ладонями вверх — так она слушала больных.

— Что ж вы не едите, барин? — спросил староста. — Для вас старались.

— Не голоден, — ответил я. — Живот в дороге прихватило. Как бы хуже не стало, если наемся.

Староста посетовал на дорогу и на то, что городским людям в пути всегда тяжело, но настаивать не стал.

На всё это у них было не больше получаса, а знать о нас они не могли. Тракт проходил стороной, деревню мы могли и проехать, и проехали бы, если б не Нефёдов. Такой стол не накрывают за полчаса — его готовят заранее, зная, что придут гости.

— До Владимира далеко ещё? — спросил я старосту.

— Далеко, барин. Дня три, ежели дорога. А она нынче худая. Оставались бы вы до оттепели: места у нас много, стол не оскудеет.

— До оттепели?

— А куда вам спешить? — сказал он просто и тепло улыбнулся.

Дочери его подавали и уносили, и ни одна из них не подняла глаз на приезжих. Жена старосты двигалась ровно и медленно, и за весь ужин она ни разу не обернулась к столу и не сказала ни слова. В доме вообще было тихо, и тишина эта была не деревенская: ни собаки во дворе, ни кошки под лавкой.

Всё это было настолько странным, что я решил посмотреть лекарским зрением ещё раз. Опустил глаза к столу, чтобы не встречаться взглядом с хозяином, и осмотрел горницу.

И увидел то, что мне совершенно не понравилось.

От старосты и от всей его семьи вниз уходили нити. Тонкие, серые, они начинались у сердца и шли сквозь половицы в землю под домом, и по ним медленно, толчками, что-то поднималось снизу и что-то уходило вниз.

Четыре человека были в этой горнице, и все были привязаны к тому, что лежало под этим домом. Это был не паразит. Скорее хозяин. Земля здесь держала своих людей на привязи и кормила их, а они кормили её.

А потом я перевёл зрение на Нефёдова, и у него, из-под расстёгнутого сюртука, из самой груди вниз уже тянулся тонкий серый росток. Совсем короткий, в палец длиной, и до пола он ещё не достал.

— Надо уходить, — сказал я, повернувшись к Варваре.

В этот момент Нефёдов, обгладывавший кабанью ногу, положил её на тарелку, вытер пальцы и поднялся с кружкой кваса в руке.

— Так вот, друзья, — громко и тепло сказал он. — Я хочу выпить за этот дом. За хозяев, за стол, за то, что здесь так хорошо. Я много ездил, барон, и нигде мне не было так покойно. Знаете, что я решил? Останусь здесь. Навсегда!

Глава 6

Нефёдов стоял с кружкой в руке и улыбался всем за столом.

За те три дня, что мы тряслись по зимним дорогам, я успел изучить его улыбки. Была торговая, была светская, была та, которой он прикрывал скуку. Эта не походила ни на одну из них. Человек с таким лицом только что нашёл дом, который искал всю жизнь, и не понимал, отчего не обрёл его раньше.

— Прекрасное решение, Николай Семёнович, — сказал я и поднял свою кружку с квасом. — Место здесь и правда спокойное.

Варвара рядом со мной не шевельнулась, только пальцы её на коленях сжались в кулаки. Виктор медленно опустил на стол недоеденный кусок пирога.

— Вот! — Нефёдов повернулся ко мне всем корпусом, и в голосе его прозвучало торжество. — Вот отчего я вас, барон, всегда уважал. Другой бы принялся отговаривать, суетиться, поминать дела. А вы понимаете.

— Понимаю. Только сперва надо дела и закончить, иначе какой же вы хозяин своего слова?

Староста поднял голову от своей тарелки и посмотрел на меня спокойно, доброжелательно и без всякой тревоги, и в глазах его не было ничего живого.

— Какие же у вас дела на ночь глядя, барин? — спросил он.

— Хозяйские. Лошади не поены, повозки под снегом, в одной из них склянки с настойками, которые на морозе трескаются. Николай Семёнович, вы человек в дороге бывалый, скажите: можно ли бросать сундук в чужом дворе на ночь?

Нефёдов моргнул и медленно потёр переносицу тыльной стороной ладони. Слово «сундук» дошло до него быстрее прочих, и рука его сама поползла к груди, где под сюртуком висел ключ.

— Сундук нельзя, — признал он неохотно.

— Стало быть, идёмте. Внесём вещи, распряжём лошадей и вернёмся к столу. Хозяева подождут четверть часа, тут и говорить не о чем.

— Подождём, — согласился староста. — Куда ж нам спешить.

Он сказал это ласково, и от этого у меня по затылку прошёл холод. Я поднялся первым, подал руку Варваре и пошёл к двери, не оглядываясь, чтобы никто не увидел моего лица.