Кошмар у Врат (ЛП), стр. 65
Улыбка заиграла на моих губах, когда я окинула взглядом толпу, узнавая лица боссов семей, матриархов, их детей и соратников. Я чувствовала их презрение, и оно лишь усилилось, когда я скинула меховое манто с плеч. Я была единственной в красном. Это был единственный цвет, который не был каким-нибудь искрящимся оттенком серебра, шампанского или черного.
Наверное, был какой-то дресс-код.
«Упс», — без особого раскаяния подумала я.
Я почувствовала, как кто-то потянул мое манто. Это был Захария, забирающий его и мою сумочку, чтобы сдать в гардероб. Я рассталась с ними, соблазнительно изогнув губы, прежде чем снова переключить внимание на толпу.
На этот раз найти родителей в море сверкающих нарядов оказалось легко, главным образом потому, что я спиной чувствовала неодобрительный взгляд матери, хотя едва ли могла на нее обижаться. Ее ледяные глаза вообще мало для кого оттаивали, если это был не архиепископ.
Она стоически расположилась рядом с отцом, одетая в черное платье с серебряным бисером. Вырез был закрытым, на одно плечо. Она была хрупкой женщиной, но от этого не менее властной, даже на фоне возвышающегося над ней отца.
Взгляд на нее был сродни удару в грудь, и дело было вовсе не в ее презрении.
А в том, что я видела себя в каждой ее черте: от резкого разреза глаз до поджатых в недовольстве губ. Интересно, ненавидела ли она это так же сильно, как и я.
Я полностью повернулась к ним и улыбнулась.
— Отец, — с радостным придыханием произнесла я, пересекая зал. Он принял мои объятия, а затем взял меня за руки, когда я отстранилась.
— Лилит, — сказал он. — Только посмотри на себя.
Его комментарий не был похвалой. Это было все равно что показать ему произведение искусства, а все, что он мог бы из себя выдавить: да уж, это красное. И это было лучшим, на что я могла надеяться. Худшее ждет впереди, когда он затащит меня в свой кабинет, чтобы отчитать за игнорирование его единственной просьбы.
— Мама, — произнесла я гораздо более холодным тоном, чем обращалась к отцу.
Я не стала ее обнимать, лишь положила руки ей на предплечья и наклонилась, имитируя поцелуй в щеку.
— Дорогая, — процедила она.
Я ждала, что она отпустит какой-нибудь язвительный комплимент. Обычно это было что-то вроде какое очаровательное ожерелье, хотя я не снимала его с тех самых пор, как отец мне его подарил. Сегодня, однако, она не смогла выдавить из себя даже этого.
К счастью, от необходимости искать во мне что-то хорошее ее спас подошедший незнакомый мужчина.
Он был постарше. Вероятно, за сорок, и весьма красив. Его кожа была бронзовой, словно он недавно провел много времени на солнце. Готова поспорить, у него была яхта у побережья Курари. Я могла представить его там: темные волосы, развевающиеся на фоне бледного неба.
На нем был черный костюм, но уникальным его делали некоторые детали: бархатные лацканы и расшитый пайетками черный галстук.
— Лилит, дорогая, позволь представить тебе мистера Макариуса Роберта Каиафаса19.
Я изогнула бровь, услышав, как отец называет его полным именем.
— Рад знакомству, мисс Левиафан, — сказал он.
— Вы откликаетесь на все эти имена, или я могу называть вас просто мистер Каиафас? — спросила я.
Его улыбка была теплой и искренней.
— Можете называть меня как вам будет угодно.
— Смелое предложение, — заметила я. — А что, если вам не понравится мой выбор?
— Лилит… — голос матери прозвучал укоризненным шепотом.
Ее рука опустилась на мое предплечье, крепко сжав его, но Макариус рассмеялся, и она меня отпустила.
— Люциус говорил, что вы умны. Я рад убедиться, что он не преувеличивал.
— Уверена, это прозвучало скорее как предупреждение, — сказала я, преподнося свои слова как шутку, хотя все понимали, что это не так.
Тем не менее мы рассмеялись.
Не сомневаюсь, что это был идеальный кадр для фотографа, который стоял неподалеку, снимая репортаж. Еще до конца вечера мать просмотрит каждый снимок и каждое видео, одобряя для прессы только лучшие кадры. Это был лишь один из способов, которыми она контролировала имидж нашей семьи, и, вероятно, единственная причина, по которой она не выставила меня вон в ту же секунду, как я вошла в дверь.
— И чем же вы занимаетесь, мисс Левиафан? — спросил Макариус.
Кровь еще не успела полностью отхлынуть от моего лица, как мать поспешила ответить на его вопрос.
— Лилит занимается миссионерством в Ниневии, — произнесла она, приложив руку к груди, будто бы эмоционально вовлеченная в мою жизнь. — Вы же знаете, насколько заблудшими стали некоторые из тех душ.
Взгляд Макариуса переместился на меня, сияя от восхищения.
— Какое благородное начинание, — сказал он. — Должно быть, вы оба гордитесь ею.
Мать издала какой-то звук. Я думала, это должно было прозвучать как мычание в знак согласия, но вышло так, словно ей врезали по голени.
— Разумеется, но мы по ней очень скучаем.
Я поняла, что она повернулась ко мне. Встретилась с ней взглядом, желая проверить, выглядит ли она так же искренне, как звучит.
Нет, не выглядит.
— К счастью, — продолжила мать, — Она очень скоро вернется к нам.
От ее угрозы моя спина напряглась как струна, но я нацепила на лицо лучезарную улыбку.
— Она так каждый год говорит, — щебетала я, переключая внимание на Макариуса. — И тем не менее, мои родители никогда не отказывают мне в моих увлечениях. Разве это не редкий дар — родиться в такой замечательной семье?
Ну блядь.
Я за всю свою жизнь столько не пиздела.
Макариус не сводил с меня глаз, и впервые с момента нашего знакомства мне стало не по себе от его пристального взгляда.
— Воистину редкий, — согласился он. — Вам очень повезло, мисс Левиафан.
Мой отец откашлялся и положил руку на спину Макариуса.
— Возможно, нам стоит оставить дам и продолжить наш разговор в моем кабинете?
— Конечно, — ответил Макариус, его внимание снова скользнуло ко мне, когда он склонил голову. — Было очень приятно, мисс Левиафан. Миссис Левиафан.
Они с отцом поднялись по лестнице, а я продолжала улыбаться, даже когда кончики ногтей матери впились в мое раненое запястье.
Она наклонилась ко мне, ее голос был тихим и убийственным.
— Как ты смеешь так меня позорить, — прошипела она. — Заявиться сюда под ручку с Захарией Зарефом, да еще и в таком платье!
— И подумать только, я ведь только что расхваливала тебя как понимающую мать, — сказала я.
— Ты не тот ребенок, которого я воспитала.
Я вздрогнула и посмотрела на нее. Уголок моего рта изогнулся в язвительной усмешке.
— Знаешь, что самое забавное? — произнесла я, выдернув руку из ее хватки. — Я и есть ребенок, которого ты воспитала.
— Понизь голос! — прошипела она.
Я проигнорировала ее приказ.
— Но ты не можешь этого принять, — сказала я. — Потому что это значило бы, что именно ты виновата в том, кем я стала. Что бы подумали люди, если бы узнали, что благочестивая матриарх престижной семьи Левиафан породила на свет демона?
Мать влепила мне пощечину.
Резкая боль от удара по щеке ошеломила меня, но я едва не рассмеялась, глядя ей прямо в лицо. Ее глаза были широко распахнуты и влажные, щеки пылали от ярости.
Я задела за живое.
Прошло еще несколько секунд, прежде чем мать вышла из транса и осознала, что натворила. Она опустила руку и выпрямилась, обводя взглядом переполненный зал. Я была уверена, что ей стыдно. Но лишь за то, что потеряла лицо на публике, а не за то, что ударила меня.
На это всем было плевать.
— Тяжело смотреться в зеркало, правда, мама? — спросила я.
Я вышла из фойе и направилась по коридору в дамскую комнату. Она была размером с мою спальню, со встроенным туалетным столиком, где гости матери могли подправить макияж перед тем, как вернуться к празднованию.
Проскользнув внутрь, я вздрогнула, обнаружив девушку, сидевшую на пуфике перед зеркалом.