Кошмар у Врат (ЛП), стр. 12

Все столики были пусты, кроме одного в дальнем углу, где всегда сидел мой отец. Я не смогла сдержать улыбку, когда увидела его. Он выглядел слишком крупным для выбранного им уединенного места. Отец был элегантно одет в темно-синий костюм-тройку. Этот цвет очень шел ему, придавая теплоту коже, которая была на несколько тонов темнее моей. Его волосы отросли и поседели, но он зачесывал их назад и собирал в небольшой хвост на затылке. Иногда он отращивал усы и бороду, а иногда, как сегодня, был гладко выбрит. Когда он улыбался, у глаз собирались морщинки, а шрам на щеке становился глубже. Мне нравилось думать, что это ямочка, но я знала правду. Много лет назад на улице на него напали с ножом. Он получил и другие ранения, но остался жив.

— Лили, — произнес отец, когда я подошла. Он оперся руками о стол и поднялся. Печатка на его мизинце сверкнула. Изображение на ее поверхности представляло собой змееподобного дракона. Наш семейный герб.

Мы обнялись, и я крепко прижала его к себе.

— Я скучала по тебе, — сказала я, глубоко вдыхая его успокаивающий запах.

Отец всегда приходил мне на помощь, когда мать становилась невыносимой, отчитывая меня за растрепанные волосы или слишком короткую юбку. Он утверждал, что со мной все в порядке.

Это было выражение, которое я не могла слышать без внутреннего содрогания: «все в порядке», но никогда «достаточно хороша». По крайней мере, мне казалось, что он имеет в виду именно это. Тем не менее, я была благодарна хотя бы за такую защиту, особенно от собственной матери.

Он поцеловал меня в макушку.

— И я по тебе скучал, доченька, — сказал он.

Мы отстранились друг от друга, и как только сели, к нам подошел официант.

— Мистер Левиафан, мисс Левиафан, — произнес он, ставя перед каждым из нас красочный салат.

— Спасибо, Деметриус, — ответил отец.

— Разумеется, — отозвался официант, складывая руки вместе. — Пожалуйста, дайте знать, если вам что-нибудь понадобится. Я скоро вернусь с основным блюдом.

Мой отец был человеком привычки. С тех пор как он начал ходить в этот ресторан, он каждый раз заказывал одно и то же: салат для начала, а затем стейк с кровью, с картофелем и трюфелем. Для меня он заказывал запеченную курицу с овощами. В наших семьях женщины не заказывали себе еду сами. Мы ели то, что выбирал для нас муж или отец. Я презирала этот обычай, но не могла заставить себя отобрать у него этот выбор. Потому что, даже зная, что никогда не вернусь домой, я не могла вынести мысли о том, что он потеряет надежду.

Поэтому я, блядь, ела курицу с овощами каждый гребаный раз, а сегодня вечером дома закажу пиццу и слопаю ее целиком.

Отец дождался, пока я съем пару кусочков салата, прежде чем заговорить.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, словно с облегчением.

Мне стало интересно, чего он ожидал, когда я приехала сегодня, и я тут же насторожилась. Я прокрутила в голове все, что натворила за последние две недели, но на ум приходили только Абрам и клинок. Неужели Захария рассказал отцу?

Как только эта мысль промелькнула у меня в голове, я поняла, что это не так, главным образом потому, что Захарии пришлось бы признаться моему отцу в том, что он потерял меня из виду, а это случалось частенько, потому что Захария на самом деле давал мне свободу: гораздо больше, чем мог себе представить мой отец.

— Я в порядке, — ответила я, одарив его легкой улыбкой.

— Твоя мать будет рада это узнать, — добавил он.

Мое тело мгновенно среагировало, мышцы напряглись. Одно лишь упоминание о ней заставляло меня чувствовать себя на взводе, готовой в любой момент вступить в бой.

— Тебе не обязательно лгать, — сказала я.

Я просто хотела пережить один обед. Один гребаный обед. Только чтобы он не вспоминал о ней.

— Я не лгу, Лилит. — Его голос был холодным и твердым.

Я отвела взгляд и стиснула зубы. Я не хотела спорить с ним о том, есть ли маме до меня дело. В конце концов, он все равно встанет на ее сторону, даже когда защищает меня.

После нескольких минут напряженного молчания отец вздохнул.

— Лили, — позвал он, потянувшись через стол.

Он положил свою руку поверх моей. Ободок его кольца холодил кожу. Я поморщилась, но он, казалось, этого не заметил.

— Я знаю, что вы с матерью не всегда сходились во взглядах, но она заботится о тебе. Она любит тебя. Она хочет для тебя только самого лучшего.

Он был прав. Она действительно хотела только самого лучшего — для себя.

Если я буду подчиняться, это сыграет ей на руку.

Вслух я этого не сказала, так как знала, что желания отца совпадают с ее желаниями. Они хотели, чтобы я вернулась домой, посвятила себя церкви и была готова выйти замуж за того, кого они выберут.

Интересно, они уже подыскивают кандидатов, несмотря на мое отсутствие?

Впрочем, я не очень-то хотела это знать.

Мой телефон загорелся, и на экране высветилось сообщение. Захария наконец-то ответил на мое предыдущее сообщение. Я была рада тому, что могу отвлечься, потому что не знала, как выпутаться из разговора о матери без скандала.

Захария: Я не прошу тебя возвращать деньги. Увидимся в два, любовь моя.

Мое лицо обдало жаром. Я не понимала, на какую именно часть его сообщения я так реагирую: на напоминание о том, что через час мне предстоит танцевать для него, или на прозвище, которое он упрямо использовал.

— Кто это? — спросил отец.

Я посмотрела на него и по выражению его лица поняла, что он заметил перемену в моем поведении. Его взгляд ощущался тяжелым, словно гиря, анализирующая каждую деталь моей реакции на сообщение Захарии. Его губы сжались, и я заподозрила, что увиденное ему не понравилось.

— Это просто Захария, — ответила я, убирая телефон со стола.

Отец убрал руку и вытер рот салфеткой. Его глаза не отрывались от моего лица.

— Как там Захария? — спросил он.

— Полагаю, он в порядке, — сказала я.

Этот допрос вызывал у меня дискомфорт.

— Вы ведь не встречаетесь, так?

— Что? — я рассмеялась не потому, что его слова были забавными, а потому, что это было нелепо. — Пап, нет.

Я думала, что ненавижу то русло, в которое свернул наш прошлый разговор, но это я ненавидела еще больше. В моих отношениях с Захарией существовали четкие границы, даже когда я его дразнила. Мы никогда не прикасались друг к другу с сексуальным подтекстом, никогда не целовались. Не знаю, что делало эту черту такой прочной, но никто из нас ее не переступал. Может потому, что мы оба в каком-то смысле были подвержены идеологии: семьи не позволили бы наследнику из одной семьи быть с наследником из другой, так что не было никаких причин поддаваться искушению… не то, чтобы оно вообще было.

Отец смотрел на меня, и я знала, что он пытается определить, говорю ли я правду. В конце концов он расслабился и снова взял в руку вилку.

Думаю, он мне поверил.

— Ты имеешь что-то против Захарии? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Если только он не притронется к тебе. Тогда я убью его.

От его угрозы у меня по спине пробежал холодок, хотя в ней и не было необходимости. Мой отец, может, и попросил Захарию присматривать за мной, но сделал это лишь потому, что у него не было другого выхода. Он не доверял главе семьи Зареф меня, ни как своего единственного ребенка, ни наследницу семьи Левиафан.

Вот что он на самом деле пытался защитить: свою империю.

— Можешь перестать планировать его убийство, пап, — сказала я. — Захария никогда ко мне не притронется.

ЗАХАРИЯ

— Думаешь, он нажрался и свалился туда? — спросил Кассиус.

Я стоял напротив брата, в паре футов от крутой насыпи канала моря Курари, и смотрел вниз на раздутое тело мужчины. Кожа приобрела серовато-синий оттенок, а изо рта вывалился язык. На лице засохли водянистые ручейки крови.