Купеческая дочь за горца не пойдёт (СИ), стр. 99
— Я думал, ты знаешь, – пробормотал он.
— Как я могла знать?! Я не знаю этих ваших матриархальных заморочек!
— Марья...
— Что «Марья»?! Что «Марья»?! Я хочу лечить людей, а не разбирать ссоры между твоими тётками!
В итоге я, конечно, смирилась. Уже, всё-таки замужем, чего теперь кулаками махать? Тем более что Гайдар пообещал помочь. И слово сдержал, он нанял мне помощницу, тётушку Фатиму, которая взяла на себя большую часть «женских дел», а я, как могла, вникала.
Но совмещать обязанности княгини и учёбу оказалось трудно.
Туда-обратно не наездишься. Петербург – это вам не Пятигорск, куда можно за день добраться. Это несколько недель пути, и дорога опасная, разбойники и прочие радости.
Гайдар, надо отдать ему должное, согласен был жить на два дома. То есть я живу в Петербурге и учусь, а он – туда-сюда носится, как бешеный челнок. То в горы, к своим делам, то в Петербург, ко мне.
Я долго ругалась. Кричала, что так нельзя, что это не жизнь, а сплошная дорога, что он себя изведёт этими переездами и очень быстро сделает меня вдовой. А он только улыбался и говорил: — Марья, я горец. Для меня дорога – это жизнь. И потом, я же не могу тебя одну надолго оставить.
В итоге решение предложил Склифосовский.
Николай Васильевич, дай бог ему здоровья, оказался человеком прогрессивным. Он опередил время, предложив мне заочное обучение!
— Марья Арсеньевна, а что, если вы перейдёте на удалённое обучение?
В то время такого не было, то есть вообще. Но для меня сделали исключение. Всё-таки женщина-врач в девятнадцатом веке – это что-то из области фантастики. Все всё равно думали, что я наиграюсь и брошу. А я вот не бросила.
Я согласилась. Училась заочно, приезжала в Петербург на сессии, сдавала экзамены и писала работы, и всё было хорошо.
А потом я узнала, что беременна.
И тут уже Гайдар встал на дыбы.
— Никакой больше учёбы, пока беременна! – заявил он, когда я сообщила ему новость. – Ты будешь отдыхать, хорошо кушать и думать о ребёнке.
Я была как взорвавшийся вулкан. Кричала, что беременность – это не болезнь, что я могу учиться, и не собираюсь сидеть дома и вышивать крестиком. Гайдар стоял на своём. Мы ругались три дня.
А потом снова пришёл на выручку Склифосовский.
— Пусть учится дистанционно, – предложил он. – Будете присылать мне работы по почте, я буду проверять. А когда родит, то вернётся к заочному обучению. Или так всё оставим.
Гайдар поскрипел зубами, но согласился. Я тоже. И вот так, с грехом пополам, я и училась. Сейчас пишу диссертацию «О хирургических методах лечения огнестрельных ранений брюшной полости». И параллельно воспитываю сына Карима.
Ох, мой прекрасный и любимый мальчик! Как же я его обожаю! Не думала никогда, что материнская любовь – это вообще всё. Всепоглощающая и огромная.
Когда я его родила, сначала ощутила себя ксероксом, потому что он был точная копия Гайдара.
Только глаза мои – яркие, зелёные. Всё остальное – папино. Гайдар был счастлив. Он хотел сына, но потом, когда Кариму исполнилось полгода, вдруг заявил: — Марья, а давай теперь дочку?
— Чего?! – обалдела я. – Сыну ещё года нет! Какая дочка?!
— Ну и что? – пожал он плечами. – Мужчина уже. Можно и сестру ему.
— Какую сестру?! Ему полгода! Гайдар!
— Вот именно. Пока он маленький, надо успеть. Потом будет некогда.
Я тогда чуть не отправила его в пеший путь до Арктики без карты, компаса и тёплой одежды. Просто вперёд, на север, к белым медведям.
— Гайдар, – говорила я, стараясь быть спокойной, – я кормлю грудью, и не могу сейчас родить при всём твоём желании. Природа позаботилась о женщинах. Поэтому, пока никак.
— А когда сможешь?
— Лет через пять. Ну, ладно, хотя бы через три…
Он был сильно расстроен, но спорить не стал.
* * *
Думаете Гайдар отстал? Он очень хотел дочку.
Постоянно представлял, как будет её баловать, будет покупать ей платья и ленты и учить её ездить верхом и стрелять из лука. Он даже начал присматривать ей лошадь.
Нет, вы не думайте, Кариму он уделял всё своё внимание и просто обожал сына! Но вот идея фикс с дочкой не давала ему покоя, и он рассказывал Кариму, какая красивая у него будет сестрёнка.
— А если родится мальчик? – ворчала я.
— Тогда будем готовиться к следующему разу, чтобы получилась дочка.
Я закатывала глаза и шла кормить Карима.
А Карим рос, и с каждым днём становился всё больше похож на отца. Не только лицом, но и характером. Он был таким же упрямым, таким же настойчивым и таким же любопытным. И, как и Гайдар, он обожал лошадей.
Гайдар уже пытался усадить сына в седло. Когда я это увидела, то чуть не поседела.
— Он мужчина! – говорил Гайдар. – Он должен уметь ездить верхом!
— Ему два года! – кричала я.
— В два года я уже вовсю скакал!
Кариму же было весело.
В итоге мы договорились: Гайдар будет сажать Карима на лошадь только в своём присутствии, только с собой и только на самую спокойную лошадь.
А ещё Карим удивительно быстро начал говорить. Он говорил на смеси русского и горского, и я иногда не понимала, что он хочет сказать, зато Гайдар понимал. И, глядя на них, я понимала, что всё правильно. Мой сын будет знать оба языка, обе культуры. Он будет и русским, и горцем, и это хорошо.
Так мы и жили…
* * *
Зарема и Исмаил обосновались в Петербурге.
Это было непросто. Гайдару пришлось отпустить Исмаила, своего лучшего воина, человека, которому он доверял, как самому себе, но Зарема училась в Петербурге, и Исмаил не мог оставить её одну. А Гайдар не мог запретить ему уехать. Понимал его.
Исмаил и Зарема... у них всё было прекрасно.
Исмаил состоял на службе, то ли при каком-то генерале, то ли при самом губернаторе, главное, что он был при деле, получал жалованье и снимал для них квартиру. А Зарема училась и показывала прекрасные результаты.
Я гордилась ей так, будто она была моей дочерью, вот честное слово. Она всерьёз увлеклась анатомией человека, и легко могла определить по ране, от чего она и каким орудием нанесена. Зверь ли это был, или нож, или сабля. Её уже вовсю привлекали к сыскной службе. Да-да, мою Зарему, дикую горянку, которая когда-то пыталась меня задушить, теперь привлекали к расследованиям!
Исмаил бесился, правда. Ему не нравилось, что его невеста, а он уже считал её своей невестой, работает с трупами и преступниками. Но он сдерживал свой нрав, потому что любил её всем сердцем. И в тайне планировал свадьбу, потому что Зарема заявила: — Пока не доучусь, никакой свадьбы!
Исмаил скрипел зубами, но ждал. А Зарема училась, и, кажется, наслаждалась этим.
А ещё был папочка Заремы. Ахмат.
Он как-то явился к Гайдару письмо. Умолял вернуть дурную девку в аул, чтобы она была как все нормальные женщины, сидела дома, ткала ковры и рожала детей, а не носилась по Петербургу с учебниками и не пугала порядочных людей.
Гайдар обратился ко мне.
— Что скажешь? – спросил он.
Я и сказала. Что если он ещё раз заявит что-то подобное, я лично отправлю его учиться куда-нибудь к якутам. А что? Научится по-якутски говорить и юрты делать, познакомится с северным народом.
Больше Ахмат Зарему не трогал, кажется, он считал её отрезанным ломтем.
* * *
А ещё, однажды, пришло письмо от человека, о котором я уже и забыла.
Лиза прислала письмо.
«Марья Арсеньевна!
Простите меня. Я знаю, что не заслуживаю вашего прощения, но всё же прошу. Я была зла, глупа и жестока. Хотела разрушить ваше счастье, потому что не могла вынести собственного несчастья. Я завидовала вашей красоте, уму и вашей смелости.
Но теперь я поняла, что была неправа. Здесь, в монастыре, я нашла покой. Я молюсь, работаю и помогаю другим. И я счастлива.
Я не прошу вас отвечать мне, просто хотела, чтобы вы знали: я раскаялась. Не держите на меня зла.
С уважением и смирением, Елизавета».