После измены. Растопи моё сердце, стр. 3

— Пап, она не вернётся, да?

— Вернётся, — вру.

— Не вернётся… — обречённо вздыхает Таня.

И я понимаю, что она знает мать лучше меня.

Через месяц приходит письмо от адвоката. Лариса подаёт на развод. И на алименты. Требует треть моих доходов. В письме сухо, по-деловому: «В связи с невозможностью дальнейшего совместного проживания…», «в соответствии со статьёй…», «в добровольном порядке…»

Я звоню ей сам. Впервые за месяц. Она принимает вызов после третьего гудка.

— Лариса, ты серьёзно?

— Вполне, — голос её спокоен, чужой. — Я подумала. Так будет лучше для всех.

— Для кого для всех? Для Тани?

— Таня остаётся с тобой. Ты же хотел.

— Я хотел, чтобы у неё была мать.

— А я хотела, чтобы у меня была жизнь! — отрезает она. — Володя, не начинай. Решение принято. Подпишешь бумаги — разойдёмся мирно. Не подпишешь — пойдём в суд. Я заберу дочь, и будешь платить мне алименты до её совершеннолетия. А потом — ей. Не думаю, что она захочет с тобой общаться после моих разговоров о предателе папе. Думай.

Я думаю три дня. Таня ходит в местную школу, молчит, смотрит в окно. Отец лежит на веранде, иногда открывает глаза, смотрит на меня. Один раз говорит:

— Отпусти. Не держи. Такая… не наша.

На третий день я подписываю всё, что прислал адвокат. Отдаю Ларисе квартиру в Краснодаре, машину, счета. Оставляю себе дом в станице, долю в агрохолдинге и Таню.

Адвокат говорит: «Вы зря верите ей, Владимир Иванович. Она может и дочку забрать. У неё все шансы».

— Не заберёт, — отвечаю, точно зная, о чём говорю. — Она ребёнка никогда не хотела. Ей мужчина нужен, а не дочь.

И оказываюсь прав. Лариса даже не пытается оставить Таню себе. В документах, которые я подписал, чётко обозначено: дочь остаётся с отцом, мать имеет право на встречи. Лариса про встречи не вспоминает.

Через полгода после развода узнаю, что она вышла замуж. За какого-то предпринимателя из Москвы. Уезжает с ним. Тане говорит по телефону: «Мама теперь далеко, но я тебя люблю». Танюша слушает, кивает. А после спрашивает:

— Пап, а почему мама не забрала меня с собой?

Я не нахожусь, что ответить. Обнимаю её. Она уже не отстраняется. Простила.

Сейчас она в школе. Я смотрю на часы — скоро вернётся. Надо успеть приготовить обед. Научила готовить соседка. Говорит: «Мужик без бабы пропадёт». Я не пропал. Но скучно нам с Таней. И тяжело. И пусто.

Выхожу на крыльцо. Солнце уже высоко, золотит верхушки яблонь. Где-то лает собака, где-то стучит калитка. Жизнь идёт своим чередом.

Я смотрю на дорогу, по которой уехала Лариса. И понимаю: мне жалко. Не её. Себя. За то, что сразу не понял, с кем жил. За то, что Тане пришлось повзрослеть раньше времени.

Глава 2

Владимир

Отец лежит на веранде. Я выношу ему завтрак — овсянку, которую он ненавидит, и чай с молоком.

— Сынок, — голос еле слышный. После инсульта прошло полгода, правая рука не шевелится, речь возвращается медленно, по слогам. — Ты бы… женился.

Усмехаюсь. Поправляю одеяло, подтыкаю с парализованной стороны.

— Батя, ты каждый день про одно и то же.

— А ты, — с трудом поднимает левую руку, тычет в меня пальцем, — каждый день… не слушаешь.

Смотрю на него. Крепкий мужик был, а теперь лежит поваленным деревом. Руки-ноги не слушаются. Глаза всё те же — цепкие, умные. Ничего не упускают.

— Таньке мать нужна, — настаивает. — Не нянька… не воспитательница. Мать!

Знаю.

— Найду. Не переживай…

Отец закрывает глаза. Усмехается. Не верит. И правильно. Потому что ищу полгода — всё не то.

В Краснодар ездил, в интернете анкет накидал. Как слышат — станица, дом с хозяйством, отец лежачий, дочь — так сразу лицом меняются. Одна прямо сказала: «Я не сиделка и не мачеха. Ищи другую». Другая приехала, осмотрелась — через три дня укатила. Городские. Им бы паркет под ногами, кофейни, фитнес. А тут земля, сады, петухи по утрам.

Как-то зашла соседка, попросила ящики под виноград сколотить. Сама всё на меня смотрит, головой качает.

— Ты так и один? А где та, тощая, длинная, что к тебе приезжала?

— Удрала. Городским тут не нравится.

— Володя, ты не тамневесту ищешь. У нас в станице своих полно. К свахе иди. Она тебе такую подберёт — и к работе привычную, и которая не сбежит. Свои надёжнее. Я сегодня позвоню Степановне. Договорюсь, когда тебе подойти.

Сваха!.. Мать смеялась над ними, говорила — пережиток прошлого.

Через два дня стою у калитки Надежды Степановны и чувствую себя дураком. Сорок лет мужику, а мнусь, как пацан перед первой дискотекой.

Двор ухоженный. Цветы, дорожки, даже маленький фонтан журчит. Дом новый, с верандой, стол накрыт белой скатертью. Пахнет пирогами так, что слюнки текут. Завтракал три часа назад, а сейчас снова голодный, как пёс.

Из-за забора доносится голос соседки, перекликающейся с кем-то через дорогу. Где-то вдалеке лает собака, потом затихает. В станице утро пахнет яблоками и поздними розами.

— Заходи, заходи, Володенька, — Надежда Степановна выходит на крыльцо, вытирает руки о передник. Полная, румяная, голос звонкий. — Невеста уже здесь.

Замираю.

— Так быстро?

— А чего тянуть? — тараторит, поправляя платок. — Девка хорошая, хозяйственная. Соседка моя, через два дома. Вдовушка, детей нет. Тебе под стать.

В груди что-то ёкает. Нет. Не под стать. Мне нужна не вдовушка без детей. Мне нужна женщина, которая поймёт, почему я не бросил отца. Которая не испугается и сможет полюбить Таню.

— Заходи, — Надежда Степановна открывает дверь. — Я на кухню, пироги доглядеть. А ты проходи в горницу, она ждёт.

Переступаю порог. Сердце ухает вниз.

У окна, спиной ко мне, стоит девушка. Невысокая, светлые волосы собраны в пучок, платье ситцевое в мелкий цветочек. Оборачивается — и я забываю, зачем пришёл.

Глаза. Большие, зелёные. С хитринкой внутри. Не испуганные — настороженные. Красивые. До дрожи в коленях красивые.

— Здравствуйте, — голос тихий, но в нём стержень. Слышу сразу. Такая не сломается.

— Здравствуйте, — отвечаю, и горло пересыхает. — Я Владимир.

— Софья, — кивает, и в уголках губ появляется лёгкая усмешка. — Тётя сказала, вы жениться собрались.

— Собрался, — выдыхаю.

Смотрит на меня внимательно, изучающе.

— Что вы ищете в жене?

Вопрос не из тех, что задают на первом свидании. Но отвечаю честно. Врать ей не могу.

— Женщину, которая сможет жить в доме с отцом-инвалидом и десятилетней дочкой.

Не моргает. Не отводит взгляд.

— А любовь? — спрашивает прищурившись.

Молчу секунду. Делаю шаг вперёд.

— А вы верите в любовь с первого взгляда?

Усмешка пухлых губ становится шире.

— Не знаю. Никогда не пробовала взять и влюбиться с налёту.

— Попробуем?

Губы сами растягиваются в улыбку. Она смеётся. Легко, звонко.

— Вы странный, Владимир.

— Это плохо?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Но посмотреть, кого найдёте, хочется.

Надежда Степановна выглядывает из-за двери, кашляет.

— Ну что, познакомились?

— Познакомились, — говорю, не отрывая взгляда от зелёных глаз. — И я, кажется, нашёл ту, что искал.

Она смотрит на меня, и в её глазах — удивление, растерянность, и что-то ещё.

За окном солнце поднимается выше, заливает комнату светом. Герань на подоконнике кажется огненной, а зелёное платье Софьи — цветом молодой листвы.

— Чаю? — предлагает Надежда Степановна. — Пирогов моих?

— Чаю, — говорю, не отрывая взгляда от Софьи. — И пирогов.

— Тогда проходите на веранду, — она хлопочет, открывает дверь на улицу. — Я сейчас, всё принесу.

Софья идёт к выходу, я пропускаю её вперёд. На веранде пахнет яблоками. В большой тарелке сливы. Виноград оплетает беседку, тяжёлые гроздья свисают почти до земли.

— Красиво у вас, — а сам уставился на смеющиеся губы. Удивляюсь, куда смотрел раньше.Добавляю идиотское: — И чисто.