После измены. Растопи моё сердце, стр. 2
Выхожу из подъезда с двумя чемоданами, рюкзаком, мольбертом и двумя девочками, держащимися за подол моего платья. Соседка, тётя Галя из тридцать второй, сидит на лавочке, смотрит на меня, качает головой, но ничего не спрашивает. Только вздыхает:
— Бог тебе поможет, дочка.
Водитель помогает загрузить вещи.
Маша уже устала, прижимается ко мне, засыпает на руках. Алиса сидит рядом, смотрит в окно на дома, уплывающие назад.
— Мам, — спрашивает с тоской. — А мы вернёмся?
Приходится отвечать правду:
— Нет. Мы теперь будем жить у тёти. Там река, сад, куры. Там хорошо.
— А папа?
— Папа остаётся здесь. У него теперь другая семья.
Она молчит, переваривая детским умом, как папа мог их с Алисой поменять на кого-то. Решает с обидой в голосе:
— Тогда я не хочу к нему.
Глаза на мокром месте. Обнимаю её, прижимаю к себе. Она не плачет. Моя девочка не плачет. Она сильная. Как я. Как я когда-то в детдоме, когда поняла, что никто за мной не придёт, и решила, что выживу сама.
Но теперь я не одна. Теперь у меня есть они. И есть тётя, не знавшая о моём существование долгие годы. И есть станица, где я когда-то была счастлива. Где, может, смогу найти себя снова.
Маша сопит у меня на плече, Алиса смотрит в окно. Я гипнотизирую телефон. Антон не позвонил. Не написал. Наверное, уже у Лены. Или у себя в офисе. Думает, что я остыну, вернусь, поползу, никуда не денусь.
Он слишком плохо меня знает. Я умею выживать в любых обстоятельствах.
Вокзал встречает шумом и запахом кофе. Покупаю билеты до Краснодара, сажаю девочек на скамейку, сама стою рядом, смотрю на табло. Через сорок минут отправление. Сорок минут — и я больше никогда не вернусь в этот город.
Звоню тёте Наде ещё раз. Говорю, что мы выехали. Она спрашивает, где Антон.
— Не знаю, — отвечаю. — И не хочу знать.
— Правильно. Приезжай. Здесь твой дом.
Смотрю на девочек, на чемоданы, в которых вся наша жизнь. И чувствую — не страх. Не боль. Не обиду.
Я больше никогда не позволю никакому мужчине решать мою судьбу. Никому не позволю забрать моих детей! Никогда не вернусь туда, где меня не ценят!
Объявляют посадку. Беру чемоданы. Девочки держатся за выдвижные ручки. Мы идём к поезду. В новую жизнь. Туда, где нас ждут.
Я не оборачиваюсь. Потому что прошлому не место в моём будущем.
Глава 1
Владимир
Город остался за спиной три месяца назад, а я всё ещё ловлю себя по утрам — ищу глазами высотки на горизонте. Здесь вместо них сады, виноградники и небо. Бескрайнее, яркое, южное.
Я родился в этой станице. Вырос, убежал в Краснодар строить бизнес. Вернулся — и будто попал в чужую жизнь. В ту, которую когда-то выбрал отец.
Иван Петрович, фермер, каких поискать. Всю жизнь на земле, с рассвета до заката. Мама называла его «земляным человеком». Не в обиду — с любовью. Он и правда умеет разговаривать с почвой. Знает, когда сеять, когда поливать, когда просто подождать. Мама была ему опорой. Дом, сад, огород, скотина — всё на ней. И никогда не жаловалась.
Маму похоронили через месяц после отцовского инсульта. Сердце не выдержало. За неделю до смерти она попросила: «Володя, что бы ни случилось,не бросай отца». Словно предчувствовала. Я обещал. И слово держу.
Она ушла тихо, во сне. Я приехал в станицу за день до её смерти — услышал, что отцу хуже. Мама встретила на пороге, обняла. «Сынок, я так устала». Я не понял тогда, о чём она. Думал, про уход за отцом. Нелегко в её возрасте ухаживать за крупным мужчиной. Ворочать его каждый день. А она — про жизнь. Свою. Закончившуюся в день, когда отецслёг.
На похороны Лариса,моя жена,не поехала. Сказала, не может бросить работу. Я не спорил. Тогда мне было не до споров.
Через неделю переезжаю к отцу в станицу. Насовсем. Не могу оставить его одного в доме, где каждая стена, каждая вещь напоминает её. Сиделка не заменит тепло родного человека. И сам не представляю,как жить в городе, зная, что он здесь лежит, ждёт, смотрит на дверь.
Лариса едет со мной. Почти всю дорогу молчит. Сидит на переднем кресле, смотрит в окно, крутит в нервных пальцах телефон. Таня на заднем сиденье, прижимает рюкзак с игрушками. Ей только недавно исполнилось девять.
— Надолго мы там застрянем? — спрашивает Лариса, когда сворачиваем с трассы на станичную дорогу.
— Насовсем.
Она поворачивается ко мне. В больших глазах — непонимание. Потом ужас и что-то, чему не придаю значения. А зря.
— Как насовсем? — высокий голос становится тонким, почти детским. — Володя, у меня работа! Клиенты... Я не могу взять и всё бросить!..
— А я могу бросить отца?
Она замолкает. Отворачивается к окну. И не говорит ни слова до самого дома.
Дом родителей — крепкий, кирпичный, с высокими потолками, с террасой, выходящей в сад. Мать любила этот дом. Говорила, что здесь каждая стена дышит воспоминаниями об их с отцом жизни. Лариса, когда мы только поженились, приезжала сюда на выходные, улыбалась, помогала накрывать на стол. Потом поездки становились всё реже. Постоянные отговорки: «Володя, ну что мы туда поедем? Опять эти куры, грядки… Я хочу отдохнуть от рабочей недели. Сходить в нормальный ресторан, в кино».
Несколько лет я ездил вдвоём с Таней. Мать вздыхала, но ничего не говорила. Отец молчал, только глаза становились жёстче.
Мы въезжаем во двор, Лариса выходит из машины, оглядывается. Сад, яблони, виноград, георгины у крыльца. И тишина. Такая глубокая, что звон в ушах.
— И как здесь жить? — спрашивает недовольным голосом. Не у меня — у воздуха.
— Привыкнешь.
Привыкать она не собирается.
Первые дни ходит по дому, как по музею. Трогает стены, окна, мамины вышивки. Потом замыкается. Почти не выходит из комнаты, когда-то бывшей моей. Почти не выпускает телефон из рук, смотрит городские новости, листает ленту.
— Ты бы вышла, — предлагаю, понимая, что добром это не кончится. — Воздухом подышала.
— Каким воздухом? — она кривит губы. — Здесь воняет навозоми грязью.
Она не замечаетцветущих роз, благоухание спелых ягод, фруктов. Чей густой аромат переполняет каждый метр вокруг. Чувствует только то, что хочет чувствовать.
Через неделю заявляет, что ей нужно в город. По делам. Я отвожу её на трассу, сажаю на автобус. На лице брезгливое недовольство не привыкшей к общественному транспорту фифы. Удивляюсь, когда успела стать такой неженкой? Она целует Таню, торопливо, не глядя, и уезжает.
Возвращается через три дня. Ещё более чужая, ещё более злая.
— Володя, я не могу здесь жить! — объявляет, едва мы остаёмся одни. — Я задыхаюсь здесь. Ты понимаешь? Я не для этого рождена.
— А для чего?
— Для города. Для полноценной жизни. А здесь — существование. Твоя мать всю жизнь здесь просидела, и что? Умерла, и никто не заметил…
Всему есть предел! Моему терпению тоже. Беру её за плечи. Цежу, глядя в бегающие глаза, спокойно, хотя внутри всё кипит:
— Не надо про маму…
Она вырывается. Отходит к окну,поворачивается спиной ко мне.
— Я не останусь здесь, Володя! Я не смогу. Выбирай: или я, или твой отец!
Я выбираю отца. Не задумываясь. Не потому что не люблю Ларису. Потому что знаю: если оставлю его, он не проживёт и месяца. А Лариса без меня — справится. На душе тяжело, но знаю, что уговаривать её бесполезно. Неженка даже не пытается приспособиться к новой жизни. «В горести и радости… пока смерть не разлучит нас…» — не про неё. И на цепь не посадишь.
Она уезжает на следующий день. Собирает чемодан. Помогаю загрузить его в багажник. Таня стоит на крыльце, смотрит, как мать садится в машину.
— Мама, ты скоро вернёшься? — спрашивает дочка.
Лариса смотрит на неё. В глазах — лёгкое раздражение от неудобства иметь большого ребёнка.
— Я позвоню, — роняет после секундного замешательства. И уезжает.
Танюша не плачет. Стоит за калиткой ещё минут десять. Маленькая ладошка козырьком приложена ко лбу. Дочь глядит на пустую дорогу. Потом возвращается в дом, пристраивается на углу дивана, включает телевизор. Я сажусь рядом, обнимаю. Она не отстраняется, но и не прижимается. Спрашивает с надеждой: