Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 22
— А тележка? — спросил Вожатый.
— Тележка стоит на Сельсовете до «конечной». На «конечной» — звонок, и она уезжает на Избу. По Сельсовету потом прилетит, и пусть прилетает.
— А вы? — Кошелев посмотрел на меня.
— А я лежу рядом с вами и слушаю. Вы — на немецкий текст, я — на всё остальное.
Кошелев снова снял очки, протёр их и вернул на место. Это у него, как я уже понял, заменяло «есть».
Разведка ушла в час сорок.
Серга и шестеро его людей, в маскхалатах поверх ватников, с автоматами и ножами, без касок. Они перевалили через бруствер у Прыща и растворились в лощине, как будто их и не было. Я лежал на Сельсовете рядом с тележкой. Время мне считал Калужский, лёжа рядом с трубой и трофейными часами.
— Сколько им ползти? — шёпотом спросил Кошелев.
— Минут сорок. По картошке, по ручью, потом к проволоке.
— А если они раньше…
— Раньше не будут. Серга своё дело знает.
Кошелев замолчал. Он лежал в своей шинели на дне траншеи, прижимая к груди листок с текстом, и было видно, что это его первая настоящая ночь на переднем крае. Не с установкой. Вообще.
В два двадцать я тронул Вожатого за плечо.
Вожатый взял микрофон, отодвинул его на привычные двадцать сантиметров и набрал воздуха.
— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!
Над нейтралкой покатилось. С немецкой стороны сначала была тишина, потом кто-то там заорал, потом коротко ударил пулемёт — не по нам, наугад, в сторону звука. Пули прошли высоко. Вожатый не сбился. Он читал ровно, медленно, с остановками, как будто за каждой фразой вагон подходил к платформе и открывал двери. Кошелев беззвучно шевелил губами вместе с ним, следя по своему листку.
Я смотрел вправо, туда, где в темноте у Прыща было немецкое охранение. Там было тихо. Ни ракеты, ни шороха. Только один раз оттуда взлетела осветительная, но не над лощиной, а левее, в нашу сторону, к Сельсовету. Немец светил туда, откуда шёл звук.
— Правильно светишь, — прошептал я немцу. — Туда и свети.
На третьей минуте немецкие миномёты положили две мины перед Сельсоветом. Недолёт. На пятой — ещё две, ближе. Земля посыпалась на брезент тележки. Кошелев вжался в дно траншеи и продолжал шевелить губами.
— Следующую положат точно, — предупредил я Вожатого одними губами.
Вожатый кивнул, не отрываясь от микрофона. Шла седьмая минута. Текст заканчивался.
И тогда Вожатый выдал «конечную».
Не так, как в первый раз, мимоходом. Он выдал её по всем правилам, с чувством, с паузой, как объявляют последнюю остановку поздним вечером, когда в вагоне остались одни уснувшие:
— КОНЕЧНАЯ! ВАГОН ДАЛЬШЕ НЕ ИДЁТ! ПРОСЬБА ОСВОБОДИТЬ ВАГОН! ПЕРЕСАДКА НА КОЛЬЦЕВОЙ МАРШРУТ — С ПРОТИВОПОЛОЖНОЙ СТОРОНЫ ПЛАТФОРМЫ!
Двенадцать секунд над нейтралкой гремело по-русски, на три километра, и немецкое охранение, я не сомневаюсь, в эти двенадцать секунд смотрело на рупор с тем же выражением, с каким мы смотрели бы на немца, который ночью читает нам меню ресторана.
Справа, у Прыща, глухо хлопнуло. Один раз. Потом ещё.
— Звонок! — приказал я.
Вожатый ударил в гильзу. Тележка пошла. Мы с Кошелевым побежали за ней по ходу, согнувшись, Вожатый впереди, держа тележку за стойку. Через двадцать секунд мы были на «Колодце». Ещё через десять — на Избе.
На Сельсовет легли три мины подряд. Все три точно, на то место, где только что стоял рупор.
А справа, у Прыща, застучал немецкий пулемёт. Коротко, растерянно, не туда. И сразу за ним наш — ровно, чик-чик-чик. Фомичёв. Немецкий пулемёт замолчал. Клюев с Прыща дал по второй точке. Над охранением взлетела красная ракета.
Разведка отходила.
Дальше всё было, как по учебнику, и от этого было почти скучно.
Фомичёв держал правый фланг охранения, Клюев левый, Недбайло не давал поднять голову основной немецкой траншее. Немецкие миномёты ещё минут пять били по пустому Сельсовету, потом сообразили и перенесли огонь на лощину, но к этому времени разведка уже была у ручья. Над лощиной повисли осветительные ракеты, и в их белом свете я увидел, как по перекопанному полю бегут пригнувшись несколько человек. Один бежал, держась за плечо. И ещё одного вели — со связанными руками, спотыкающегося, в шинели без ремня.
Разведка перешла ручей. Полезла вверх по нашему склону, к позициям второй роты.
И тут с охранения второй роты ударили по ним.
Винтовка, две. Потом ручной пулемёт. По своим.
— Свои! — заорал я так, что сорвал голос. — Свои идут! Прекратить огонь!
Стрельба оборвалась. Не сразу, секунд через пять, которые показались минутой. Из темноты донёсся многоэтажный мат, по которому своих узнают лучше, чем по паролю. Серга. Потом голос сержанта из охранения второй роты, испуганный и злой одновременно: «А я откуда знал⁈ Тут орут на весь фронт, потом бегут!»
Разведка ввалилась в нашу траншею через десять минут. Серга, пятеро его людей, шестой с перевязанным плечом и седьмой — немец. Немец был невысокий, в очках, без пилотки, и оглядывался так, как оглядывается человек, который пять минут назад сидел в яме у проволоки и слушал ночное радио, а теперь сидит в чужой траншее со связанными руками.
— Слушач, — объяснил Серга, садясь на дно траншеи и вытирая лицо рукавом. — Тот самый. Заячьи уши.
— Как взяли?
— На «конечной», — Серга ухмыльнулся. — Мы до его ямы доползли, когда ваш рыжий начал про пересадку. Слушач как раз голову поднял — на рупор смотрит. Ну мы его из ямы и вынули. Он даже не пискнул, так заслушался. Второго пришлось положить, тот обернулся.
— Свои все?
— Все. Одного у немцев в плечо зацепило, не тяжело. А ваши вот, — он кивнул в сторону второй роты, — чуть не положили. Сержант говорит — не знал. Днём предупреждали, а ночью смена, и никто не передал. Пули над головой прошли.
Кошелев стоял рядом и смотрел на пленного. Потом на Вожатого. Потом на меня. Лицо у него было странное: как у человека, которому только что сказали, что его диссертация, оказывается, хорошая.
— Он… на пропаганду отвлёкся? — спросил он наконец.
— На пропаганду, — подтвердил Серга. — Заслушался, товарищ старший лейтенант. Наверное, сдаться хотел, только не успел понять, куда идти. Пересадка же с противоположной стороны платформы.
Взвод, который сидел по карманам и всё слышал, беззвучно затрясся.
Кошелев посмотрел на пленного ещё раз и вдруг улыбнулся. Первый раз за три дня, что я его знал.
— Я в донесении так и напишу, — произнёс он. — «В результате устной пропаганды на переднем крае противник понёс потери в живой силе. Один человек. Взят в плен».
— Пишите, — разрешил я. — Всё правда.
Наутро Серга забежал снова, уже из штаба полка, где пленного допрашивали через переводчика.
— Наш слушач говорит, — сообщил он с порога, — у них весь пост к концу передачи уши развешивал. Они спорили, что такое «конечная». Один говорил — фамилия диктора. Другой — что это «капитуляция» по-русски. А унтер сказал, что это код и за ним будет атака. Поэтому, говорит, и смотрели все на рупор. Ждали атаку.
— А атака пришла сзади, — кивнул я.
— С противоположной стороны платформы, — ответил Серга.
В тот же день я пошёл к Векшину с предложением.
— Опознавательные знаки, товарищ капитан. Для тех, кто ходит ночью за бруствер. Разведка, поиск, связисты, подносчики. Повязка на левый рукав, белая. Ночью в свете ракеты видно метров с тридцати. Охранение сразу понимает: свои.
Векшин подумал.
— Белая повязка днём — это мишень для снайпера.
— Днём наизнанку. Изнанку сделаем серой.
Векшин кивнул. Идея была здравая, и он это понимал. Опознавательные повязки в ночных боях были делом не новым, их и до нас придумывали.
— Сделайте, — разрешил он. — Только без самодеятельности.
Самодеятельность никаким приказом не задушить, и она закономерно началась к обеду.
Повязки шили из старых бинтов, в два слоя: белый снаружи, серый от шинельного сукна изнутри. Гринюк пришивал, Шилов носил материал. Всё шло нормально до тех пор, пока Шилов, пришив свою повязку, не посмотрел на неё с неудовольствием.