Пулеметчик Федя 2 (СИ), стр. 21
— Не нравится, — прокомментировал Клюев.
— Идеологически невыверенные, — отозвался Шилов из-под шинели.
Кошелев быстро снял иглу. «Катюша» оборвалась на полуслове.
Больше в тот вечер не передавали.
Ночью немец накрыл установку.
Не сразу, часа через три после передачи, когда все уже спали. Две мины легли у траншеи, третья прямо на бугорок, где стоял рупор. Грохнуло так, что проснулась вся рота.
Утром мы вышли посмотреть.
Рупор лежал на дне траншеи, смятый и дырявый в трёх местах. Раструб выгнуло наружу, как лепесток. Провода порвало. Бугорок, откуда была лучшая акустика, стал ямой.
Усилитель уцелел. Он стоял в нише, которую Гринюк вырыл накануне, под бревном, и на нём не было ни царапины, только земля насыпалась сверху.
Кошелев стоял над рупором долго. Потом поднял его, повертел в руках. Жесть скрипела.
— Как они узнали? — спросил он растерянно.
— По звуку, товарищ старший лейтенант, — объяснил я. — Три километра слышимости — это три километра в обе стороны. Вы им вчера час объясняли, где стоите.
Кошелев посмотрел на меня. Потом на рупор. Потом на нишу, где стоял целый усилитель.
— Это вы велели вырыть нишу?
— Я.
— Зачем?
— На всякий случай.
Он молчал. Потом поставил рупор на землю, снял очки и протёр их.
— Что вы предлагаете, сержант?
Вот тут я и сформулировал. Ничего нового я не придумал: этому мы с немцем научили друг друга ещё прошлой зимой, под Рожновом, на снежных лёжках.
— Громкоговоритель у нас тоже не живёт, товарищ старший лейтенант. Громкоговоритель кочует.
Рупор Гринюк чинил полдня.
Дырки запаял оловом, которое Шилов нашёл неизвестно где. Раструб выправил киянкой, аккуратно, по миллиметру, как выправляют помятое крыло. Провода срастил. Когда закончил, рупор выглядел не как новый, но и не как вчерашний покойник.
— Звучать будет? — спросил Кошелев.
— Будет, — ответил Гринюк. Помолчал и добавил: — Хуже, чем был. Но будет.
Потом рупор поставили на конку.
Вожатый посмотрел на рупор, на усилитель, на доски по дну главного хода и произнёс только одно слово:
— Грузовой.
Через час на досках стояла небольшая тележка, сколоченная Гринюком из двух снарядных ящиков. На тележке лежал усилитель, рядом аккумуляторы, а рупор был закреплён сверху на стойке, раструбом вбок. Тележка катилась по тем же доскам, что и станок, только медленнее.
Схема получилась простая. Передача с Избы. Пять минут текста, одна пластинка. Потом звонок, и тележка уезжает на Баню, а немецкие мины ложатся на пустую Избу. Следующая передача — с Бани. Потом с Сельсовета. Потом опять с Избы, но уже с другого кармана. И так пока немцу не надоест тратить мины и немного после этого — для закрепления.
Кошелев смотрел на это с лицом человека, у которого на глазах его идеологическое оружие превращают в трамвай.
— Это же установка политотдела армии, — пробормотал он. — А вы её… на рельсы.
— На доски, — поправил Вожатый. — Рельсы — это другое.
Вторая передача прошла с Избы. Вожатый объявил текст, поставили пластинку и начали сваливать. На втором куплете немецкий пулемёт ударил по Избе. К этому времени тележка уже стояла на Бане, а Вожатый объявлял с неё: «Следующая — капитуляция», чего в тексте, конечно, не было, но Кошелев уже не зажмуривался. Он смотрел в трубу Калужского, как немецкие мины ложатся на пустую позицию, и лицо у него было такое, как будто он впервые увидел свою работу со стороны.
— Работает, — произнёс он тихо.
— Работает, — согласился я.
Серга пришёл к нам в середине октября.
Я его сначала не узнал. Прошлой зимой это был ефрейтор с виноватыми глазами, последний живой из разведвзвода, которого выбили за одну ночь. Тогда мы с ним ходили за связистом-линейщиком и притащили вместе с немцем ящичек с ручкой и трубкой. С этого ящичка у нас и началась телефонная жизнь.
Теперь у Серги были три треугольника и глаза совсем другие. Спокойные, усталые, внимательные. Он командовал отделением полковой разведки.
— Довнар, — он присел у пулемёта. — Помнишь меня?
— Помню. Ящичек с ручкой.
Серга улыбнулся краем рта.
— Ящичек, — повторил он. — Я его до сих пор вспоминаю. Первый раз тогда в жизни видел, как немца берут вместе с мебелью.
Он развернул карту на снарядном ящике.
— Нам поиск нужен. На вашем участке. Вот тут, напротив Прыща, у немца боевое охранение. Два пулемёта и человек десять. Надо сходить, посмотреть, что за часть, и, если повезёт, привести кого-нибудь разговорчивого.
— Прикрыть?
— Прикрыть. С флангов. Если там начнётся — чтобы они на нас не навалились всей траншеей. — Он посмотрел на мою руку в бинте. — Сам сможешь?
— Сам не смогу. — Я кивнул на Фомичёва. — Он сможет.
Серга посмотрел на Фомичёва. Фомичёв посмотрел на Сергу. Потом Серга кивнул. Разведчики разбираются в людях быстро, у них на это другого времени нет.
— Охранение злое, — продолжил он. — Мы к нему уже раз ходили, в сентябре, соседним участком. Не дошли метров сорок. У них там слушач сидит, ночью в яме у проволоки. Уши как у зайца. Шорох услышал — ракета, пулемёт, и до свидания. Двоих я там оставил.
Я посмотрел на карту. Потом через плечо, в главный ход, где в кармане «Колодец» стояла под брезентом тележка с рупором. Кошелев сидел рядом на ящике и переписывал русскими буквами новый текст для Вожатого, шевеля губами.
— Серга, — начал я. — А если твоему слушачу будет что послушать?
Вечером мы собрались в блиндаже впятером: я, Серга, Калужский, Вожатый и Кошелев. Кошелев сначала не понял, зачем его позвали. Потом понял и снял очки.
— Вы хотите использовать установку для отвлечения, — медленно проговорил он.
— Хочу.
— Установка предназначена для устной пропаганды.
— Так мы и будем пропагандировать, товарищ старший лейтенант. Громко и долго. Просто в нужное время и с нужного места.
Кошелев надел очки обратно. Видно было, что внутри у него борются инструкция и что-то ещё. Что-то, что появилось вчера, когда он смотрел в трубу, как немецкие мины ложатся на пустую Избу.
— Продолжайте, — разрешил он.
Схему я нарисовал на обороте калужской картофельной карты — другой бумаги под рукой не нашлось, а эта всё равно лежала в архиве.
— Охранение у немца — здесь, напротив Прыща, правее нас. Разведка идёт туда. А передача пойдёт отсюда, с Сельсовета. Это левее на двести метров. Немец слушает, куда звук. Ему кажется, что всё интересное у него слева. Туда он смотрит, туда стреляет, туда кидает мины.
— А слушач? — спросил Серга.
— А слушачу будет очень громко. Когда над ухом орут на три километра, шорох в двадцати метрах не слышно. Проверено: в трамвае в час пик кошелёк у тебя из кармана вытащат, ты и не заметишь.
Вожатый кивнул с уважением знатока.
— Это верно, — подтвердил он и похвастался очень сомнительным. — У нас на кольцевой на «Вокзальной» каждый день вытаскивали.
Калужский добавил своё. Он с первой передачи смотрел в трубу на немецкое охранение, и у него было наблюдение, которое я сразу оценил.
— Они теперь ждут, — доложил он. — В конце. Когда Вожатый говорит «конечная». Вчера на второй передаче трое голову высунули к концу. Слушали. Потом один другому что-то объяснял, руками показывал. Спорят, по-моему, что это слово значит.
— То есть к «конечной» они смотрят на рупор, а не себе под нос.
— Выходит, так.
Я посмотрел на Сергу. Серга посмотрел на меня. Потом на Вожатого.
— Он может «конечную» подольше подержать? — спросил Серга.
— Могу, — ответил Вожатый. — Могу с объявлением пересадки. Это ещё секунд десять.
— Сколько весь текст?
Кошелев заглянул в листок.
— Минут семь, если медленно.
— Медленно, — попросил Серга. — Очень медленно. Как по кольцевой в гололёд.
Пулемёты я расписал отдельно. Прикрытие никто не отменял: громкоговоритель отвлекает, но от пули не спасает. Фомичёв с Рахимом стоят на Бане, стволом на правый фланг охранения. Клюев — на Прыще, по левому. Недбайло держит основную немецкую траншею, чтобы оттуда к охранению не пришла помощь. Если начнётся стрельба — все трое работают по своим секторам, а разведка отходит под их огнём. Сигнал на отход — красная ракета.