"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 984

11 Боруна, 2000 год Эры Синода / 800 год Торговой Эры

Лаэрона вывели из каземата только на четвёртый день после возвращения экспедиции. До этого Эрвин разговаривал с ним через решётку, а Клык проверял всё, что можно было проверить без выхода к Стальному Шпилю: названия домов, привычные печати, порядок караульных смен, имена двух торговцев, которые действительно появлялись в Механосе. Совпадало не всё. На двух вопросах эльф честно сказал, что не знает. Это убедило Клыка сильнее, чем правильные ответы.

Теперь Лаэрону разрешили есть в общем зале, но без оружия и только под присмотром. Дверь наружу для него оставалась закрытой.

— Гостем это не называется, — заметил он, принимая миску похлёбки.

— Пленным тоже уже не называется, — ответила Айрин. — Назови промежутком.

— У людей есть слово для всего?

— Нет. Иногда приходится жить без слова, пока не поймёшь, что это такое.

Лаэрон чуть улыбнулся и начал есть. Он всё ещё держался слишком прямо среди людей, будто спина помнила зал, где за сутулость сделали бы замечание. Но уже не требовал отдельной посуды и однажды сам отнёс котёл к роднику, когда увидел, что Малой не справляется.

Эрвин использовал его осторожно. Не спрашивал о тайнах, к которым молодой эльф по положению всё равно не мог иметь доступа. Вместо этого выяснял простое: какие дома спорили с Вэл’Шаном, кто поставлял магистериуму кристаллы, как оформляли временный военный набор, кто мог отказаться от приказа, не объявляя открытую измену.

Лаэрон отвечал там, где знал, и отделял услышанное от увиденного. Это правило Айрин потребовала соблюдать после первого же разговора.

— Если говоришь «Вэл’Шан собирает новую армию», я спрашиваю: откуда знаешь.

— А если это очевидно?

— Очевидное чаще всего и оказывается слухом.

— Ты говоришь как архивист.

— Я слишком долго слушала мужчин, которые были уверены в себе.

Эрвин кашлянул в кулак, скрывая улыбку.

Лаэрон подтвердил только одно полезное: после провала операции влияние Вэл’Шана не исчезнет само. Магистр потерял людей и машины, но не статус. Остальное требовало новых сведений.

* * *

Кор-Дум ковал почти каждый день. Кузницу он восстановил настолько, насколько позволяла старая тяга и найденный инструмент: один горн держал жар, второй дымил; большая наковальня была цела, два молота пришлось перенасадить. Зураб работал рядом, но всё чаще сидя — старая нога после похода за гелем снова напомнила о себе отёком, и Айрин запретила ему стоять у горна полдня подряд.

Вместе они не столько делали оружие, сколько возвращали в строй то, что уже было: правили наконечники, подгоняли рукояти, перебирали замки арбалетов. Каждая новая вещь означала металл, уголь и время, которых было меньше, чем людей с просьбами.

Айрин заметила первую ошибку Кор-Дума случайно. Дворф вынул из горна короткую полосу железа, посмотрел на цвет и опустил обратно. Через минуту сделал то же самое.

— Ты её уже проверял.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Я стояла здесь.

Он бросил на неё сердитый взгляд.

— Теперь лекарь будет кузнеца учить цвету железа?

— Лекарь будет учить кузнеца спать.

Зураб не поднял головы от напильника.

— В этот раз она права.

Кор-Дум выругался на дворфском, вытащил заготовку и обнаружил, что край уже начал пережигаться. Он отбросил её в брак.

Потом долго молчал.

На его шее не было фамильного амулета. Айрин привыкла к пустому месту, но сам Кор-Дум иногда касался его пальцами, словно проверял вещь, которую сознательно оставил сыну.

— Если Грым жив, — сказала она осторожно, — он знает, что ты ушёл не бросив его.

— Не говори мне «если».

— Я не могу сказать «он жив». У меня нет таких сведений.

Кор-Дум сжал щипцы сильнее.

— Поэтому я и работаю. Пока руки заняты, язык меньше спрашивает.

Айрин не стала отвечать утешением. Она поставила рядом кружку с водой и ушла. Через час Зураб сообщил, что мастер всё-таки лёг спать.

Позже, уже у остывающего горна, Эрвин назвал происходящее старым дворфийским словом — Пиром Перемены. По обычаю молодой дворф на год покидал клан, чтобы вернуться с новым ремеслом и новым взглядом на прежнюю жизнь; Кор-Дум когда-то проходил такой обряд сам. Теперь никакого обряда не было, только вынужденная разлука отца и сына, но сходство было слишком явным, его нельзя было не заметить.

— Хороший обычай, — проворчал Шило, услышав конец объяснения. — Только наш мастер устроил себе Пир без отрыва от производства. Из кузницы немедленно донёсся совет засунуть сталкерскую мудрость в горн, и впервые за несколько дней Кор-Дум ругался так, что в голосе слышалась не одна усталость. Айрин не стала превращать обычай в красивое утешение: легче от названия не становилось, зато оно напоминало, что Грым — не только сын, которого ждут и боятся потерять, но и мастер со своей работой, решениями и ответственностью.

Конец Боруна, 2000 год Эры Синода / 800 год Торговой Эры

К концу месяца база научилась жить по распорядку, которого никто не утверждал. До рассвета Клык менял внешние посты. После завтрака Агафья обходила раненых. Зураб проводил тренировку тех, кто мог держать оружие, а Кор-Дум распределял работу в кузнице. После полудня Эрвин занимался с теми, кто учился читать карты и простые записи; вечером у общего огня собирались отчёты.

Айрин оставалась в центре этих нитей не потому, что назвала себя командиром. Просто вопросы продолжали приходить к ней, а решения требовались раньше, чем появлялся кто-то удобнее.

У капсулы цифра поднялась до двадцати восьми процентов. Айрин проверяла её дважды в день и запрещала остальным превращать число в пророчество.

— Двадцать восемь — не значит, что завтра он откроет глаза, — сказала она Серафиме.

Жрица сидела на скамье возле медотсека и чинила собственный рукав.

— Я этого не говорила.

— Но люди говорят. Что на половине он начнёт слышать молитвы. Что на трёх четвертях сможет отвечать во сне.

Серафима вздохнула.

— Я запрещаю им выдумывать откровения. Только не могу запретить надеяться.

— Надежда и выдумка — не одно.

— Согласна.

Айрин ожидала спора и потому несколько секунд не находилась с ответом.

Серафима посмотрела на стекло капсулы.

— Я верю, что Кователь видит наш труд. Ты считаешь это недоказанным. Хорошо. Но если кто-то после молитвы встаёт и идёт носить воду, а не ложится ждать чуда, мне такая вера не мешает.

— И мне не мешает. Пока он носит воду.

— Значит, мы договорились быстрее Совета Десяти.

Айрин усмехнулась.

Позже вечером Серафима пела в небольшом зале, который люди сами начали называть часовней. Не все молились. Кто-то просто сидел у стены, слушая знакомый напев. Кор-Дум не пришёл, Зураб остался у оружейного стола, Клык проверял караулы. Но песня всё равно проходила по коридорам негромким эхом:

Серафима начала знакомыми словами об Утерянном Творце; дальше коридор подхватил уже известный припев про осколки замысла, труд и страх.

Айрин не знала, старая это молитва или слова самой Серафимы. Спрашивать не стала.

* * *

Шило однажды объявил, что пора проверить, действительно ли Малой стал бояться темноты меньше. Он поставил мальчишке задачу отнести пустой фонарь в дальний склад и вернуться без сопровождения.

— Без огня? — уточнил Малой.

— Без. Коридор прямой, дверь третья слева.

Малой посмотрел в чёрный проход и сглотнул.

— А если там кто-нибудь?

— Тогда спросишь, почему он не на посту.

Мальчишка ушёл. Через минуту в коридоре что-то загремело, раздалось ругательство, и он вернулся бегом.

— Там ведро!

Шило опёрся на палку и важно сказал:

— Победил?

— Пнул.

— Значит, победил.

На следующий вечер Малой прошёл тот же путь с крошечным огоньком. Через неделю — уже без него. Страх не исчез. Просто теперь у него появился порядок действий: остановиться, послушать, назвать вслух ближайшую дверь, не бежать, пока не понял, что услышал. Айрин подумала, что половина их базы держится на таких же простых правилах.