"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 964

— Значит, кто-то готовит объяснение заранее.

— Возможно. Или один пьяный придумал, остальные повторили. Я поставил наблюдение.

— Без задержаний.

— Пока без задержаний.

Лекс посмотрел на улицу, где продавец железной мелочи уже прибивал к стойке грубо вырезанную дощечку: человеческая фигура с длинным предметом в руках стояла над тремя лежащими магами. Сходство с Лексом было примерно такое же, как у лягушки с орлом.

— Надо на площадь, — сказал он.

— Надо, — согласился Клык. — И желательно раньше, чем тебе там построят храм.

* * *

Храма пока не было.

На площади горели два костра, хотя утренний воздух ещё не успел как следует остыть после ночи; вокруг стояли десятки лавок, три бочки с элем, стол с бесплатным хлебом для семей погибших и импровизированный помост из ящиков, который кто-то успел накрыть серой тканью.

Праздником происходящее назвать было трудно. Одни смеялись и спорили, другие стояли молча. У края площади двадцать три маленькие чаши с маслом горели перед доской, на которой писарь выводил имена. Люди подходили, оставляли медяки, куски ткани, хлеб, иногда обычные железные гвозди — ремесленный знак, который Лекс уже видел на похоронах мастеровых: то, что осталось недоделанным, подхватят другие руки.

Рядом с доской сидела Айрин.

Она говорила с пожилой женщиной, держа её за обе руки. Лекс не слышал слов, но видел, как женщина несколько раз отрицательно качнула головой, потом всё-таки взяла небольшой свёрток. Вероятно, вещи погибшего. Когда разговор закончился, Айрин ещё некоторое время сидела неподвижно, затем сделала пометку в своём списке.

Увидев Лекса, она поднялась.

— Спал?

— Немного.

— Это не ответ.

— Три часа.

— Плохо.

— У тебя сколько?

— Не переводи разговор.

Под глазами у неё лежали тени. Рукава были закатаны, на манжете темнело пятно засохшей крови, которую она не успела отстирать после вчерашнего.

— Все семьи нашли? — спросил Лекс.

— Семнадцать. У четырёх погибших родных в Механосе нет. По двум Клык ищет знакомых через сталкеров. Деньги и вещи пока у меня под записью.

Лекс посмотрел на двадцать три огонька.

— Люди веселятся слишком громко.

— Люди не умеют горевать одинаково. Некоторые после похорон напиваются. Некоторые поют. Некоторые молчат неделю. Не решай за них, как правильно.

— Я не решаю.

— У тебя такое лицо, будто собираешься.

Он хотел возразить, но со стороны помоста раздался голос Серафимы.

— Лекс. Подойди, пожалуйста.

Она стояла рядом с серой тканью, не на возвышении, а у самой лестницы. Её обычный балахон был чистым, но без украшений. На груди висел маленький знак в форме шестерни и молота — не древний артефакт, а грубая работа местного кузнеца.

Рядом находились ещё двое служителей. Пожилая женщина в зелёном плаще, жрица Лирны, помогала разливать воду тем, кто пришёл с кладбища. Худой мужчина с дорожным посохом и знаком Вельгара собирал пожертвования на дорогу для родственников погибших, живших за городом. Никто из них не выглядел частью единой церемонии.

— Только не говори, что это для моей проповеди, — сказал Лекс.

Серафима чуть улыбнулась.

— Для твоей — нет. Для моей — возможно.

— Серафима.

— Я обещала не объявлять тебя богом.

— Очень щедро.

— Не перебивай. Я обещала не объявлять тебя богом и не требовать от людей поклонения тебе. Я не обещала молчать о том, что произошло.

Айрин подошла ближе.

— А что, по-твоему, произошло?

Серафима посмотрела на двадцать три огня.

— Люди, которых всю жизнь учили опускать глаза, остановили отряд Магистериума. Заплатили за это кровью. Для меня это знак.

— Для тебя, — подчеркнула Айрин.

— Для меня. Именно так я и скажу.

Лекс посмотрел сначала на Айрин, потом на Серафиму.

— Если кто-то опять назовёт меня избранником Кователя, я уйду.

— Тогда придётся уйти с площади, — заметил дорожный жрец. — Это уже говорят без нас.

Он говорил без насмешки. Скорее как человек, привыкший оценивать направление ветра.

— Люди всегда ищут, к какому богу пристроить удачу, — продолжил он. — Если караван проходит перевал — благодарят Вельгара. Если ребёнок выздоравливает — Лирну. Если клинок не сломался — Кователя. А если человек пережил то, после чего должен был умереть, каждому жрецу хочется объяснить это через знакомую дверь.

— И какая дверь правильная? — спросил Лекс.

— Та, за которой не требуют платить дважды.

Жрица Лирны фыркнула.

— Не слушай его. Он даже молитву без торговли произнести не может.

— Я служу дороге и обмену. У каждого своя профессиональная деформация.

В другой день Лекс рассмеялся бы. Сегодня получилось только выдохнуть.

Серафима поднялась на помост.

Шум стихал медленно. Люди продолжали переговариваться, кружки звенели, ребёнок плакал у хлебного стола, кто-то спорил с торговцем о цене жареного мяса. Только когда Серафима подождала, не повышая голоса, ближайшие начали оборачиваться, а за ними затихли следующие ряды.

— Вчера погибли двадцать три человека, — сказала она.

Площадь стала тише.

— Я не стану говорить, что боги выбрали их для великой цели. Не стану говорить, что их смерть была нужна небесам. Я этого не знаю. Я знаю другое: они вышли вместе с теми, кто ещё недавно не знал их имён, и удержали дорогу, потому что решили не отдавать своих без сопротивления.

Напряжение в плечах немного отпустило.

— Я верю, что Кователь хранит труд тех, кто создаёт, — продолжила Серафима. — Я верю, что всякий человек, который берёт сломанное и пытается сделать целым, служит ему, даже если никогда не произнесёт молитвы. Кто-то из вас видит в Лексе его избранника. Я не могу доказать вам, что это так. И не буду выдавать веру за знание.

В дальнем ряду кто-то выкрикнул:

— А я верю!

Ему ответили несколько голосов.

— Пусть верит, — сказала Серафима. — Но помните: вчера в ущелье были не один человек и не один бог. Там были сталкеры, кузнецы, лекари, торговые рабочие, ингрийцы, люди, которые ещё месяц назад дрались между собой в таверне. Если хотите искать знак — ищите его в том, что они встали рядом.

Лекс ничего не сказал.

Она едва заметно кивнула.

Сам он сказал бы иначе, но эти слова и не превращали его в святыню.

Потом заговорила жрица Лирны. Она не упоминала Лекса вовсе: просила помочь семьям, принести чистую ткань в лазарет, не оставлять детей погибших без еды. Следом дорожный жрец объявил, какие перевозчики согласились бесплатно доставить письма и вещи за город.

На площади религия куда меньше напоминала небесную тайну и куда больше — способ распределить воду, хлеб, дорогу и слова там, где людям не хватало собственных.

У хлебного стола женщина с двумя детьми дважды переспросила, нужно ли перед раздачей читать молитву. Жрица Лирны ответила, что нет. Женщина не двинулась. Тогда Серафима подошла сама и повторила: хлеб дают семьям погибших и тем, кто сегодня остался без еды; никакой клятвы, знака или молитвы за него не требуется. Только после этого женщина взяла буханку.

Лекс смотрел ей вслед и вспоминал рынок. Людей слишком долго учили, что у каждой миски есть хозяин, у каждой милости — цена, а за неверный ответ можно получить удар. Вера могла помочь разучиться этому. Могла и воспользоваться привычкой подчиняться. Разница зависела не от красивых слов о богах, а от человека, который стоял по другую сторону стола.

И всё же имя Лекса продолжало ходить между рядами.

— Избранник.

— Землянин.

— Техномаг.

— Освободитель.

Он слышал слова и не мог запретить их так же, как не мог приказать дыму костра подниматься строго вертикально.

Когда с помоста сошли служители, возле бочки кто-то затянул песню. Сначала один голос, потом второй.

Откуда он пришёл, никто не знает,

Но в битве с нами рядом встал.