"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 965

Когда клинок врага сверкает,

Он нас в беде не оставлял.

Лекс, Лекс, веди нас за собой,

Ты стал надеждой для рабов.

Вчерашний бой, жестокий бой,

Развеял эльфов злую тьму.

Мы помним павших, но не плачем,

Мы верим — день свободы ждёт.

И если враг пойдёт иначе,

Он Лекса имя проклянёт.

Лекс, Лекс, веди нас за собой,

Ты стал надеждой для рабов.

Пусть враг грозится новой тьмой,

Мы вместе — и не надо слов.

Песня была нескладной, слишком прямой и совершенно непригодной для того, чтобы объяснить вчерашний бой. Поэтому люди подхватили её мгновенно.

— Если запретишь, будут петь тише, — сказал Клык, оказавшийся рядом. — Но чаще.

— Я уже догадался.

— Поздравляю. Политическое образование идёт быстро.

— Я инженер.

— Был.

Лекс повернулся к нему.

Клык пожал плечами.

— Инженером ты остался. Только теперь сломанные механизмы иногда разговаривают, голосуют и таскают ножи.

* * *

К полудню площадь стала теснее.

Пришли люди с других улиц, несколько дворфов из кузнечных кварталов, гоблинские мастеровые, даже двое орков-наёмников, которые держались у края толпы и не снимали оружия. Кто-то принёс доску с именами погибших и поставил её у помоста. Кто-то написал под ней: «Долг живых — помнить».

Шило появился ближе к часу, опираясь на Малого и ругаясь на обоих — на лекаря, запретившего ему ходить, и на Малого, который выполнял запрет слишком буквально.

— Я не старик, — сообщил он площади.

— Старики умнее, — ответил Малой.

— Поэтому и не старик.

Правое плечо оставалось неподвижным. На ногу он наступал осторожно, но всё равно умудрился за десять минут собрать вокруг себя слушателей.

— И тут, значит, третий маг как даст огнём…

— Шило, — предупредил Лекс.

— Что? Я сейчас правду рассказываю.

— Сколько магов?

— Три.

— Уже хорошо.

— Но огонь был размером с дом.

— С комнату.

— С большую комнату.

Толпа засмеялась.

Лекс позволил ему продолжить. В шутках Шило было больше пользы, чем в официальном рапорте: он не скрывал, как люди падали, как Клык орал на тех, кто хотел погнаться, как Айрин ругалась над ранеными и как сам Шило потом не смог поднять правую руку. Легенда от этого не исчезала, но хотя бы сохраняла цену.

У другого костра Эрвин говорил с ингрийцами. Не о Лексе — о Харальде, о погибших и о том, что Ингрия уже однажды дорого заплатила за привычку ждать единственного спасителя. Айрин стояла рядом, но почти не вмешивалась.

Лекс услышал только конец:

— Если мы снова построим надежду на одном человеке, — сказал Эрвин, — то врагу достаточно будет убить одного человека.

Кто-то возразил:

— А если он действительно послан богами?

Эрвин посмотрел на говорившего.

— Тогда боги переживут, если мы научимся думать сами.

Эта фраза Лексу понравилась больше всех речей за день.

Он уже собирался уйти в мастерскую, когда Клык придержал его за локоть.

— Не оборачивайся сразу.

Лекс остановился.

— За хлебным столом мужчина в сером колпаке. Видишь отражение в медной крышке?

Лекс посмотрел на большую кастрюлю, возле которой женщина раздавала похлёбку. В выгнутом металле отражения растягивались, но нужного человека он различил.

— Вижу.

— Третий раз за утро меняет одежду. Сначала был в зелёном плаще, потом в рабочей куртке, теперь колпак. Лицо то же.

— Что делает?

— Ничего незаконного. Разговаривает.

— О чём?

— Смотря с кем. Вдове сказал, что мы знали о засаде заранее и всё равно послали людей. Грузчикам — что Совет Десяти продал город тебе. Дворфам — что следующим ты отберёшь мастерские. Двум ингрийцам — что Айрин собирается короноваться.

Лекс медленно выдохнул.

— Слишком много разных историй.

— Зато цель одна.

— Пусть говорит.

— Уверен? — переспросил Клык.

— Хочу понять, куда он пойдёт после площади.

— Уже.

По движению двух людей у края рынка Лекс сообразил, что наблюдение началось не сейчас. Один торговал ремнями, второй изображал пьяного у стены.

— Сколько за ним?

— Трое. Четвёртый ждёт на северном выходе.

— Малого не использовал?

— Он обиделся, когда я отказал.

— Хорошо.

— Я тоже так сказал. Он обиделся ещё сильнее.

Лекс не стал приближаться к человеку в сером. Если тот действительно работал на чужую сеть, собственное внимание было худшим способом помочь Клыку.

Вместо этого он ушёл в мастерскую.

Там пахло маслом, горячим железом и лекарственными травами: Айрин временно заняла один из столов для сортировки повязок, потому что лазарет был переполнен. Кор-Дум сидел у верстака и медленно разбирал остатки одной из ловушек, использованных в ущелье.

— Что сломано? — спросил Лекс.

— Половина.

— А вторая?

— Тоже. Только честнее выглядит.

Дворф показал искривлённую пружину.

— Это в переплавку. Две скобы ещё годятся. Верёвки почти все менять. И прежде чем спросишь: твою винтовку я не трогал.

— Почему?

— Потому что у неё шесть зубов осталось. Пусть хозяин сам решает, когда рот открывать.

На полке лежал магазин. Рядом — два пустых чехла от гранат.

Лекс на секунду задержался у полки; Кор-Дум это заметил.

— Площадь шумит?

— Очень.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Когда живые шумят после похорон, значит, у мёртвых не получилось забрать их за собой.

— А если шумят глупости?

— Глупость тоже признак жизни. Мёртвые редко спорят.

Лекс прислонился к столу.

— Меня там называют избранником Кователя.

Кор-Дум фыркнул.

— Кователь, если он есть и если у него голова на месте, сам бы тебя сначала учеником к нормальному мастеру поставил.

— Спасибо за поддержку.

— Обращайся.

Несколько ударов молота из соседнего помещения заполнили паузу.

— А если серьёзно? — спросил Лекс.

Кор-Дум положил пружину.

— Серьёзно я двадцать три имени вчера записал. Если кто-то молится, чтобы двадцать четвёртого не было, пусть молится. Если начнёт говорить, что ты не ошибаешься, — гони из мастерской. Человек, который не ошибается, хуже треснувшего котла: котёл хотя бы свистит перед тем, как рвануть.

Лекс усмехнулся без радости.

— Вот это я бы на площади сказал.

— Не смей. Ещё храм построят и моё имя на стене вырежут.

* * *

Днём Лекс всё-таки зашёл в часовню Бога-Механизма.

Он не собирался. Просто нёс Серафиме список перевязочного материала, который её община обещала собрать к утру, и уже собирался оставить лист у двери, когда услышал голос.

Часовня была устроена проще большинства мастерских: каменные стены, несколько скамей и старая наковальня вместо алтаря. На ней лежал тёплый световой кристалл. Перед наковальней Серафима стояла на коленях и читала молитву, не повышая голоса:

Утерянный Творец, чей дух рассеян, но не уничтожен,

мы — осколки твоего замысла.

Мы — кузнецы своей судьбы,

мы плавим руду и страх.

Благослови наш труд, наш тайный сход,

пусть враг в земле сгниёт, а мы — вперёд.

Последняя строка звучала грубо рядом с тихим светом кристалла.

Серафима закончила, поднялась и только тогда увидела Лекса.

— Давно стоишь?

— Достаточно, чтобы узнать, чего вы желаете врагам.

— Старая молитва. Её читали человеческие мастеровые, когда собирались тайком. Мягкие слова в те годы плохо помогали.