"Фантастика 2026-214". Компиляция. Книги 1-22 (СИ), стр. 950

Пять дней после возвращения из Зала Памяти прошли в работе; когда Лекс наконец выбрался из мастерской не по делу, стало ясно, что в Механосе меняется воздух.

Не буквально. Дождь всё так же висел над крышами серой взвесью, из желобов текла грязная вода, пар из кузниц стлался между домами, а на рынке торговцы одинаково громко ругали погоду, соседей и покупателя, пытавшегося сбить цену. Изменилось другое — то, как люди смотрели друг на друга.

Ингрийцев в квартале стало больше. После встречи Айрин с Эрвином несколько семей, до того живших порознь, перебрались ближе к его людям: не в одно здание и не в отдельную улицу, но достаточно близко, чтобы вечерами у общей печи чаще звучала ингрийская речь. Кто-то носил на шее старый знак дома, кто-то впервые за много лет открыто произносил имя Харальда, кто-то начинал утро с молитвы, которую местные давно не слышали. Для самих ингрийцев это означало возвращение привычки быть не одиночками. Для части соседей — появление группы, у которой были свои связи, свои разговоры и, что особенно раздражало, собственная гордость. Сначала всё оставалось мелким.

Две женщины поругались из-за очереди к водяному насосу. Грузчики отказались брать на разгрузку троих ингрийцев, потому что те запросили ту же плату, что местные. На следующий день ингриец-каменщик назвал хозяина мастерской жуликом за попытку расплатиться половиной ставки. Потом в общий двор кто-то ночью подбросил дохлую крысу с привязанной к хвосту полосой ткани цвета старой Ингрии. Эрвин велел крысу выбросить и никого не искать, но наутро уже половина его людей знала о случившемся.

— Ты это видишь? — спросила Айрин вечером 20 Дурина.

Лекс сидел за столом над расходной книгой мастерской и пытался понять, почему масло для тонких механизмов за три дня подорожало почти на четверть. Вопрос застал его между двумя цифрами.

— Что именно?

Айрин положила перед ним маленький лист. Там было четыре строки. Вода. Работа. Молитва. Крыса.

— Это только то, о чём я узнала сегодня.

— Эрвин говорил?

— Эрвин говорит, что справится.

— И ты ему не веришь?

— Верю. Но он пытается удерживать людей памятью о том, кем они были, а живут они уже не там. Механос не обязан понимать наши обычаи только потому, что нам больно.

Лекс отодвинул книгу.

— И наоборот.

— Именно.

Она села напротив. На шее под рубахой лежал медальон Сигрид, и Айрин иногда машинально касалась его, особенно когда говорила об Ингрии. Сейчас рука осталась на столе.

— Есть ещё хуже. Некоторые наши начали говорить так, будто местные люди хуже потому, что приспособились. Будто если человек здесь торгуется за работу, ходит в местную таверну и не знает старых песен, то он что-то предал.

— А местные?

— Некоторые считают, что беженец должен радоваться уже тому, что его не выгнали за стену. Очень удобная мысль, если хочешь платить ему меньше.

Лекс потёр переносицу.

— Люди везде одинаковые.

— Нет.

Лекс поднял глаза. Тот ответил спокойно:

— Не одинаковые. Просто у людей везде хватает способов делить мир на «мы» и «они». Если сказать, что все одинаковые, легко перестать смотреть, почему именно они сейчас злятся.

Лекс усмехнулся без веселья.

— Похоже, я опять пытаюсь найти одну неисправную деталь.

— А здесь их много. И половина считает себя правой.

Из соседней комнаты донёсся голос Кор-Дума:

— Потому что люди — плохие механизмы.

— Ты подслушиваешь? — спросил Лекс.

— У тебя стены тонкие.

Дворф вошёл с куском промасленной ткани в руках. За ним появился Зураб, опираясь на палку. Последние дни он уже мог работать у низкого верстака по нескольку часов, но после обеда нога снова начинала наливаться тяжестью, и Айрин строго следила, чтобы он не стоял без необходимости.

— В железе если две детали трутся, — продолжил Кор-Дум, — смотришь, кто криво поставил. В людях обе детали ещё и объяснят, почему вторая первая начала.

Зураб сел.

— А потом позовут свидетелей, которые вообще не видели механизма.

Лекс посмотрел на лист Айрин.

— Хорошо. Завтра поговорю с Клыком. Узнаю, как у них здесь такое разбирают.

— Не «разберу», — уточнила Айрин. — «Узнаю».

— Я именно это сказал.

— Теперь да.

Кор-Дум фыркнул.

* * *

До завтра конфликт не дотерпел. «Пьяный гоблин» в тот вечер был набит плотнее обычного. Дождь загнал внутрь тех, кто в сухую погоду пил бы на улице, а дешёвый эль после двух дней тяжёлой разгрузки казался весомой причиной не идти домой. За дальними столами сидели портовые грузчики, ближе к сцене — двое дворфов, споривших о цене железа, у окна — сталкеры Клыка. Ингрийцы заняли два соседних стола, и уже это кому-то могло показаться демонстрацией, хотя на деле они просто пришли вместе после работы. На сцене из старых ящиков тощий гоблин в пёстрой рубахе бил ладонью по корпусу расстроенной лютни и горланил так, что даже шум зала не мог его утопить:

Эх, топну ногой, да притопну другой,

Эльф с расчёской дорогой,

А у гоблина — мешок с деньгой,

Вот и весь расклад простой!

Шёл я лесом, видел чудо,

Дворф рубил скалу, как блюдо,

А я мимо пробегал,

Да топорик и украл!

Публика свистела, кто-то подпевал, а один дворф уже второй раз пытался объяснить артисту, куда именно тот может засунуть украденный топорик. Шило сидел у входа, как обычно выбирая место, откуда видел дверь и половину зала.

— Хороший вечер, — сказал он, отпивая грибное пойло. — Ничего не горит, никто пока не умер, Малому не дают алкоголь. Сплошная благодать.

— Мне шестнадцать, — возмутился Малой.

— Вот именно. В твоём возрасте от дешёвого эля ум не прибавляется.

— А в твоём?

— В моём уже нечему вредить.

Клык не участвовал, только смотрел на дверь. Когда она распахнулась, улыбка Шило исчезла раньше, чем внутрь вошёл Лом. Здоровенный портовый грузчик был известен почти во всём нижнем квартале. Он не принадлежал к гильдейской верхушке и не считался большим человеком, но возле причалов его знали: Лом умел собрать вокруг себя полдюжины таких же крепких парней, мог ускорить разгрузку, если ему платили, и внезапно обнаружить «опасное место», если не платили. Официально это называлось помощью с порядком. Клык называл проще.

— Идёт налог без квитанции, — тихо сказал он.

Шило хмыкнул. Лом вошёл с четырьмя приятелями, стряхнул воду с плаща и сразу увидел стол сталкеров.

— А, Клык. Всё живой?

— Тебя ждал.

— Растрогал.

Лом усмехнулся и двинулся дальше. Остановился он возле ингрийцев. Ратибор сидел ближе всех к проходу. После одной из встреч над картами Лекс отдельно спросил Эрвина, не родственник ли этот человек Зурабу: имя слишком сильно резало слух после рассказов о погибшем отце кузнеца. Оказалось — просто тёзка. Ратибор из людей Эрвина был старше Зураба лет на десять, происходил из другого края Ингрии и до падения королевства служил в дорожной страже. Сейчас он медленно поставил кружку на стол.

— Проход свободен.

— Я вижу, — ответил Лом. — Просто интересно стало. Вы всё здесь кучей сидите. Боитесь растеряться?

— Пьём после работы.

— Работы? — Лом оглянулся на своих. — Слышали? Уже работают. Скоро город наш будет.

Один из его приятелей рассмеялся. Ратибор не ответил. Лом наклонился чуть ближе.

— Хотя какой ваш? Вы свой уже один раз удержали.

Разговоры за ближайшими столами начали стихать. Клык поставил кружку.

— Лом.

— Что?

— Иди пей.

— Я и собираюсь.

До двери он так и не дошёл.

— Ингрия, значит, — продолжил он. — Та самая. Где король у ворот красиво умер, а остальные потом по рынкам разошлись?

Ратибор поднялся.

— Харальд погиб с оружием в руке, защищая людей.